Путь Белой Ивы

— Слышу, как тикают часы.

Не слышу, как идёт жизнь.

Это и есть счастье.

_______

Месяц спустя

Жизнь в Гандхарве текла размеренно, как лесная река в сухой сезон. Дни после фестиваля начались с того, что Мэй окончательно переехала к Тигнари.       – Твоя комната у Сильваны всё равно пустует, – как-то вечером предложил он, когда она в очередной раз засиделась у него допоздна. – А ты всё равно каждое утро бегаешь туда-сюда с вещами. Не проще ли перевезти всё сразу? Мэй не стала спорить. На следующий же день они сходили к Сильване, забрали из комнаты оставшиеся вещи. Хозяйка только вздохнула, покачала головой, но ничего не сказала. Через день Мэй получила письмо от отца. Оно было коротким, скупым, но, как ей показалось, тёплым. Он писал, что рад, что у неё всё хорошо, что здоровье его понемногу налаживается, а могила Сэёми ухожена и цветёт. Спрашивал, не передумала ли она возвращаться. На что в своем письме Мэй ответила, что пока остаётся, но обязательно приедет, когда сможет. И добавила кое-что, что заставило её саму улыбнуться: «Я встретила человека, с которым хочу разделить свою жизнь. Надеюсь, однажды ты его полюбишь так же, как люблю его я».

***

Теперь их дни текли по одному, привычному руслу. Ранним утром, когда на горизонте только-только начинал просыпаться рассвет, Мэй просыпалась, пока Тигнари ещё спал. Она умывалась, приводила себя в порядок, делала короткую разминку. Потом принималась за завтрак, пока Тигнари только расхаживал себя после сна. Расправлял плечи, сонно моргая, пока наливал себе чай. Ей нравилось это — возиться у очага, пока он сидит за столом и смотрит на неё полусонным взглядом, ещё не готовый к разговорам, такой вялый, такой домашний. Её безумно радовало то, что тело наконец вернулось в привычное состояние. Иногда, когда она всё же просыпалась позже него, Мэй выходила на улицу, чтобы сделать разминку — простые танцевальные движения, пока за холмами и крупными деревьями поднималась заря.

***

Однажды за этим занятием её поймала Лила. Сначала девочка наблюдала за ней издалека. Но, когда все же набралась смелости, Лила немного неуверенно подошла к ней, тихо спросив: «Не будет ли тебе трудно научить меня также красиво танцевать?» Она теребила юбку своего платья, с мольбой посматривая на девушку, которой восхищалась последнюю неделю. Мэй первоначально удивилась такой просьбе, но очень быстро согласилась, сказав, что ей только в радость. Они договорились заниматься в полдень, когда у Лилы заканчивались домашние дела. И с этого момента начиналось. Девочка оказалась смышлёной — схватывала всё на лету. Мэй показывала простые движения: повороты головы, плавные взмахи рук, шаги — вперёд-назад, кружение. Лила повторяла, иногда сбиваясь, иногда путая ноги, но каждый раз, с горящими глазами, с упорством, которое Мэй узнавала. Ей казалось, что она видит в ней маленькую себя. Ту, которая когда-то стояла перед Кикуё и так же старалась, падала, вставала и снова тянулась к совершенству. Мэй настолько понравились занятия с ней, что уже на третьем уроке она передала ей свой старый тренировочный веер — деревянный, лёгкий, почти невесомый.       – Держи. – шепнула она, улыбаясь уголками губ. – Это тебе. Настоящий веер пока тяжёлый. С этим будет легче. Лила взяла его дрожащими от счастья пальцами, тут же прижала к груди.       – Я буду беречь его. – залепетала та, чуть ли не запрыгав на месте. Когда у Мэй выдавался полностью свободный день, они занимались до вечера. Лила кружилась на поляне, повторяя движения, раз за разом, а она сидела на поваленном стволе и смотрела, поправляла, подбадривала. Иногда к ним присоединялась Коллеи. Присаживалась рядышком, просто понаблюдать, не мешая. В один из таких дней, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в золотисто-розовые тона, Лила вновь закружилась с веером в руках. Она двигалась неловко, но старательно, и в какой-то момент остановилась, тяжело дыша.       – Мэй, – спросила она. – правильно? Я всё правильно делаю? Девушка встала, подошла к ней, чувствуя, как мягкая трава щекочет щиколотки. Она поправила ворот платья девочки, когда тот сбился набок во время танца, оголяя плечо.       – Почти, – сказала она, аккуратно расправляя ткань. – Держи спину прямее. И голову не опускай. Ты не просто танцуешь — ты рассказываешь историю. Пусть тебя видят. Лила кивнула, выпрямилась, и в её глазах зажёгся тот самый огонь — упрямый, живой, жаждущий. Где-то глубоко в сердце у девушки эхом отозвались слова.       – «…Мы ещё встретимся, только в другом обличии. В том, как ты однажды, поправишь воротник какой-нибудь девочке и увидишь в её глазах себя.» Слова матушки Томоко, сказанные тогда, в окия, перед отъездом, вдруг ожили, стали осязаемыми. Мэй смотрела в сияющие глаза Лилы и видела в них своё отражение — ту девочку, которая когда-то так же сжимала веер дрожащими пальцами и боялась, что у неё ничего не получится. Ту, которая падала, вставала, снова падала — и не сдавалась.       – Мэй? – Лила наклонила голову. – Ты чего?       – Да… Ничего, – она моргнула, прогоняя нахлынувшие слёзы. Губы сами собой поползли вверх. – Просто… у тебя очень хорошо получается. Я горжусь тобой. Лила улыбнулась. Так широко, так открыто, что у Мэй защемило сердце.

***

За этот короткий период она уже умела более-менее свободно разговаривать на местном, не путалась в окончаниях и почти не запиналась. Занятия практически прекратились. Только время от времени, когда она не ожидала, Тигнари начинал говорить с ней исключительно на сумеревском. Он проверял, хорошо ли та усвоила уроки.       – Ты сегодня забыла купить корицу. – сказал он однажды утром, пока Мэй готовила. Она сначала не поняла, пока не перевела в голове.       – Вчера была. – ответила она осторожно, подбирая слова. – Ты сказал, что не надо.       – Значит, невнимательно слушала. Тигнари усмехнулся, поцеловав её в висок, перед тем как уйти. Девушка закатила глаза, но про себя отметила, что он прав. Она расслабилась. Но занятия не ограничивались одним языком. Были и другие уроки. Тигнари на самом деле многому учил её. Он учил различать следы зверей, слушать лес, различать травы, которые она собирает, тропы, по которым она ходит. Как-то раз они обходили очередную поляну, и он поинтересовался насчёт её стихийной энергии.       – Покажи, как ты ею пользуешься. – попросил он, скрещивая руки на груди. – Что умеешь? Мэй замерла. Она почти забыла о своей силе — за эти месяцы тихой, размеренной жизни она почти не вспоминала о энергии, что спала в её крови. Но послушалась. Вспомнила технику дыхания, которой так упорно учил её Сетос, сконцентрировалась. Выбросила руку вперёд, ожидая, что произойдет именно то, что было на корабле. Но с кончиков пальцев сорвалась тонкая, едва заметная фиолетовая нить. Искра пролетела в воздухе и погасла, не долетев до цели. Мэй попробовала снова. Та же история. Сила была, но слабая, неуверенная, будто спала и не хотела просыпаться. Четыре месяца бездействия дали о себе знать. Она попусту ушла в спячку.       – Нужно возобновлять тренировки… – пробормотал Тигнари. Он сделал недолгую паузу, пока задумчиво постукивал по подбородку пальцем. Потом кивнул на её затылок. – И узнать, почему и как у тебя появилась эта метка. Мэй согласилась. На долю секунды почувствовала странное облегчение, такое, будто он взял на себя часть её ноши. Она училась и готовить местные блюда. Сильвана передала ей несколько рецептов, и теперь Мэй экспериментировала на кухне — иногда успешно, иногда не очень. Тигнари ел всё, что она готовила, не жалуясь, и только по его хвосту можно было определить, понравилось ему или нет. Если хвост медленно качался — значит, хорошо. Если замирал — значит, лучше больше не повторять. Но иногда они готовили вместе. Как раз тогда он показал, как готовит его любимую еду. Мэй не спешила помогать ему. Наоборот — с особым интересом наблюдала за тем, как он колдует у очага, стараясь запомнить каждое движение. Это были тушёные грибы с маслом и перцем — острые до жути. Но когда впервые их пробуешь, сначала не чувствуешь остроты. А как только проходит немного времени и появляется послевкусие, начинаешь ощущать себя огнедышащим драконом. Перед тем как есть, он предупредил её:       – Будет остро. Мэй попробовала немного, но не сразу ощутила. Приняв это как факт, она продолжила есть. Но, съев больше половины, знатно прочувствовала. Тем вечером она выпила больше пяти чашек холодной воды, стараясь потушить огонь, потому что перец всё-таки оказался сильнее.       – Я предупреждал. – непринужденно сказал Тигнари, наблюдая за девушкой.       – Зачем там столько перца… ты явно переборщил с ним. – простонала она, прижимаясь лбом к прохладному кувшину.       – Я не перебарщивал. Это часть рецепта.       – Все равно не пойму, зачем… По вечерам они часто сидели за столом и разбирали старые карты леса, которые Тигнари приносил из Академии. Мэй училась понимать условные знаки, запоминала названия троп, ручьёв и полян. А иногда — самые лучшие вечера — они устраивались у камина. Девушка садилась на пол на подушку, вытягивала ноги, позволяя ему устроить голову у неё на коленях. Он читал вслух старые легенды — конечно, на сумеревском, а она в свою очередь пыталась уловить смысл, иногда перебивая вопросами. Он читал медленно, с расстановкой, иногда переводил особо сложные фрагменты, и под мерный треск огня время текло незаметно. Мэй перебирала его волосы, гладила за ушами, которые расслабленно лежали на её коленях, и чувствовала, как он тает под её прикосновениями. Так, день за днём, неделя за неделей, отношения между ними крепли. Она замечала, как привыкает к его присутствию, к его запаху, к каждому маленькому прикосновению его рук или губ. Особенно ей нравилось, когда он без причины мог поцеловать её в лоб или в висок — так, мимоходом, будто это было самым естественным делом на свете. Она впитывала его привычки, научилась читать его настроение по движению ушей и хвоста. Если уши повёрнуты назад — он напряжён. Если хвост замер — он о чём-то задумался. Если медленно качается — значит, доволен. И Мэй нравилось угадывать, нравилось знать его так хорошо, как не знал никто. Наконец она научилась чувствовать себя более раскрепощённой, когда он рядом. Прошла та неловкость, которая была в первые дни, когда она краснела от каждого его взгляда. Теперь она могла просто сидеть рядом, положив голову ему на плечо, или обнимать его со спины, когда он готовил ужин, или целовать его в щеку без всякой причины, просто потому что захотелось. Теперь Мэй называла его А’ри. Она произносила это имя всегда — когда просила передать ей что-то за ужином, когда он удобно лежал у неё на груди, а она лениво поглаживала его по голове, иногда касаясь его прижатых ушей, пока они лежали в темноте, готовясь ко сну.       – А’ри. – шепотом обращалась она к нему, медленно почесывая пальцами за его ушами.       – М? – сонно отзывался он, уже находясь в полудреме.       – Ничего. Просто хотела сказать доброй ночи. Она не знала, любит ли он её. Он никогда не говорил этих слов, не обещал вечности, не рассыпался в комплиментах. Но он был здесь — каждое утро, каждый вечер, каждую ночь. И, может быть, этого было достаточно. По крайней мере, сейчас.