Thorns of His Crown

«Твоя судьба — это тот, кто ждал тебя в самом тёмном коридоре.»

***

      Сознание вернулось к Чимину рывком, словно кто-то толкнул его в бездну, а затем резко выдернул обратно. Он застонал, чувствуя, как голова раскалывается от боли, а во рту был солоноватый привкус. Тело было тяжёлым, непослушным, каждая мышца ныла, словно он пробежал марафон.       Первое, что он осознал, был невыносимый холод. Он открыл глаза и медленно, с трудом, сфокусировал взгляд. Вокруг была его комната. Почему он здесь? Последнее, что он помнил, —запах ладана и крови, и глаза Чонгука, горевшие алым огнём.       Чимин попытался сесть, но слабость, словно волна, накрыла его с головой. Он упал обратно на подушки, чувствуя, как мир перед глазами плывёт. Рука, словно по наитию, скользнула к шее. Пальцы нащупали что-то липкое, влажное. Он медленно поднял руку на уровень лица и увидел на кончиках пальцев тёмные, почти чёрные пятна. Кровь. Его кровь.       Воспоминания нахлынули внезапно, словно ледяной душ. Он вспомнил каждое слово Чонгука, каждый его жест, его укус. И этот голос, полный хищной жадности, что шептал ему о вечности, о принадлежности, о «Белой крови». Он почувствовал, как по его телу снова пробегает дрожь.       Он был в комнате один. В комнате было тихо, но эта тишина казалась ещё более пугающей, чем любые звуки. Он почувствовал, как его сердце бешено колотится в груди, а из глаз покатились слёзы. Он был напуган. Напуган до смерти. Он был пойман. Пойман Чонгуком.       И внезапно, он почувствовал это. Едва уловимый, но сильный запах. Это был запах ладана и чего-то терпкого, почти металлического. Запах Чонгука. Он был везде: на подушках, на одежде, в воздухе. Он был внутри него.       И именно в этот момент Чимин понял. Дороги назад не было. Все мосты сожжены. И, что самое страшное, он сам сжёг их собственными руками. Он вспомнил, как во время укуса его тело дрожало не только от страха, но и от желания. Он вспомнил, как его руки цеплялись за широкие плечи Чонгука, как его губы отвечали на властный поцелуй. Он сам позволил этому случиться. Позволил Чонгуку укусить себя.       Раньше у него была какая-то призрачная надежда, что это всего лишь кошмарный сон. Что он сможет проснуться и сказать: «Я больше не хочу быть здесь», и его вернут обратно к родителям, в тот самый убогий, но такой уютный дом. К той простой жизни, которую он так ненавидел, но сейчас безумно скучал. Но теперь этой надежды больше нет. Она растаяла, как дым, оставив после себя лишь горький привкус пепла.       Впереди ждала полная неизвестность. Но одно было ясно. Неописуемо ясно. Либо он подчиняется, либо его подчиняют. Третьего варианта не было. Он был пойман. Пойман в ловушку, из которой не было выхода. И ему предстояло сделать выбор, который определит всю его дальнейшую жизнь. Выбор между страхом и желанием.       Он лежал так, пока сознание не начало возвращаться полностью. Голова перестала кружиться, и мир больше не плыл перед глазами. Он снова протянул руку к шее, осторожно, словно боясь прикоснуться. Там, где до этого было липкое пятно, теперь была сухая, твёрдая корочка. Под ней, он чувствовал две маленькие, но глубокие ранки. Метка. Он зажмурился.       Чимин открыл глаза. Мир больше не плыл перед ним. Он медленно, с трудом, сел на кровати. И в этот момент он осознал, что что-то не так. На нём не было формы академии, плотной и жёсткой, что он носил весь день. Он был одет в мягкую, лёгкую пижаму. Она была сделана из тонкого, приятного на ощупь шёлка.       Его глаза расширились от ужаса. Как? Как он оказался в пижаме? Кто… кто его переодел?       Он почувствовал, как сердце бешено заколотилось в груди. Он вспомнил, как в сознании у него остались только горячие руки, что обхватили его подбородок, холодные пальцы, что скользили по его телу.       И вдруг его осенило: «Чонгук… Переодел меня?»       Волна стыда накрыл его с головой. Он вспомнил, как его тело трепетало от его прикосновений. Как он был бессилен. Как его тело предало его, отвечая на зов вампира. Чимин попытался вспомнить, что произошло после укуса. В его памяти были только обрывки: слова Чонгука, его дыхание на шее, острый укол клыков… а дальше — пустота. Полная, абсолютная пустота. Он не помнил ни как упал, ни как потерял сознание, ни как оказался в этой комнате. Это было так, словно кто-то вырвал из его жизни целый кусок. Он не знал, потерял ли сознание от боли или это была одна из способностей вампира, о которых он ничего не знал.       Чувство беспомощности и ярости накрыло его. Он должен встать. Он должен что-то сделать. Хоть что-нибудь. С этой мыслью он попытался подняться с кровати, но ноги, казалось, были сделаны из ваты. Они не держали его. Едва он встал, его колени подогнулись, и он рухнул вперёд, уткнувшись лицом в мягкий, пушистый ковер.       Он лежал так, не в силах пошевелиться, чувствуя, как его тело дрожит. Это было не от холода. И не от страха. Это было от ярости. Ярости, что разъедала его изнутри, словно кислота. Он ненавидел ту жизнь, которую вёл до этого. Он боролся с бедностью, с безразличием, с жестокостью мира. Но тогда… тогда он страдал на своих условиях. Это была его боль, его борьба. И у него всегда был выбор. Призрачный, почти невидимый, но выбор.       Теперь у него не было ничего. Ни выбора, ни надежды, ни даже собственного тела. Он был как кукла. Эта беспомощность была больнее любого укуса, любого унижения. Она была как раскалённый уголь, что прожигал его душу насквозь.       Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ковер. Ему хотелось кричать. Кричать так, чтобы лопнули барабанные перепонки, чтобы разлетелись стёкла. Кричать до тех пор, пока боль в горле не заглушит боль в душе. Кричать, чтобы вернуть хоть что-то, хоть крошечный кусочек себя.       Слёзы горячими ручьями катились по его щекам. Он чувствовал, как они обжигают его кожу. Внутри него бушевал ураган. Ураган боли, отчаяния и ярости. Он был готов взорваться. Он был готов разорвать себя на части, лишь бы избавиться от этого гнетущего чувства.       Чимин зажал рот ладонью, чтобы не дать вырваться крику. Его плечи дрожали, дыхание сбивалось, взгляд был устремлённый в пол.       — Я не кукла, — прошептал омега, едва слышно, так, словно боялся, что стены услышат. — Не кукла… — он зажмурился, повторяя эти слова, словно молитву.       Дверь тихонько открылась. Чимин даже не услышал, как она скрипнула, но почувствовал лёгкое дуновение ветра и новый, чужой запах. Запах чистого хлопка и цветочного мыла.       — О, господин! — раздался испуганный женский голос, и Чимин почувствовал, как к нему спешно подлетает маленькое, хрупкое тело.       Это была та самая служанка, которая провожала его до аудитории. Её большие глаза, теперь полные паники, смотрели на него. Она опустилась на колени рядом с ним, её рука нерешительно протянулась, чтобы коснуться его плеча.       — Что случилось? — прошептала она, её голос дрожал от страха. — Почему господин лежит на полу?       Слово «господин» пронзило Чимина, как нож. Оно было сказано так естественно, так покорно. Это было слишком. Слишком много. Это было последней каплей.       Из его груди вырвался дикий, сдавленный стон. Он оттолкнул руку служанки, его тело содрогнулось. Из горла вырвался хриплый, надрывный крик. Он уткнулся лицом в ковер, и его плечи затряслись от беззвучных рыданий.       Служанка вздрогнула от его крика, но тут же оправилась. Её рука, дрожащая ещё секунду назад, теперь была сильной, когда она попыталась поднять омегу. Чимин почувствовал её силу. Он отчаянно забился, пытаясь вырваться, его крик наполнил комнату.       — Не трогай меня! — закричал Чимин, его голос сорвался на визг. Он не выбирал слова. — Не трогай меня, монстр!       Служанка, была поражена. Её глаза расширились от ужаса, и она отшатнулась, словно получила удар. Чимин почувствовал, как её руки невольно отпускают его, и он вновь упал на пол, прижимаясь к ковру.       — Пожалуйста, успокойтесь, господин! — пролепетала служанка. — Я не хочу вам навредить! Просто… просто позвольте мне помочь!       Чимин жадно хватал воздух, будто задыхался, будто каждая клеточка его тела отказывалась дышать. Его руки с силой впивались в ковер, ногти царапали ворс, оставляя на пальцах красные следы. Грудь вздымалась и опускалась слишком быстро, дыхание рвалось хрипом, словно он тонул, захлебываясь в собственной панике.       — Уйди… — сорвалось с его губ, почти невнятно, между судорожными вдохами. — Уйди, уйди! Не подходи!       Он бил кулаками по полу, будто пытался разогнать тьму, которая душила его изнутри. Слёзы застилали глаза, горячие, обжигающие, и он видел перед собой лишь расплывчатые тени. Образы сливались.       Служанка замерла в растерянности. Её глаза метались от его искажённого крика до двери, словно она не знала — броситься ли звать на помощь или остаться.       — Господин, умоляю… — её голос был сдавленным, испуганным. — Пожалуйста, вы причините себе вред…       Но слова её лишь обостряли истерику. Чимин сжал уши ладонями, словно хотел заглушить чужой голос, заглушить всё вокруг. Он раскачивался вперёд-назад, его губы снова и снова бормотали, то громко, то еле слышно:       — Не кукла… не кукла… не кукла…       Служанка снова опустилась рядом, осторожно, словно боясь приблизиться слишком близко. Но едва её тень легла на ковёр рядом с ним, Чимин закричал так, что голос сорвался, превратившись в хрип.       — Убирайся! — его крик был полон боли, отчаяния и какой-то бездонной ненависти, направленной не только на неё, но на весь мир. — Убирайся!!!       Она вздрогнула, и резко вскочила на ноги, чуть не споткнувшись о край ковра. На мгновение её глаза встретились с его — полные ужаса и жалости. Но затем она развернулась и выбежала за дверь, оставив Чимина одного, захлёбывающегося в собственных рыданиях.       Дверь громко хлопнула, и тишина обрушилась на комнату тяжёлым, удушающим колоколом. Чимин упал на бок, прижимая колени к груди, и позволил себе завыть. Его голос, хриплый и сорванный, отражался от стен и возвращался к нему эхом.       Служанка бежала по коридорам особняка, её сердце колотилось в груди, словно бешеная птица. Шаги гулко отдавались от мраморного пола, эхом разлетались по пустынным холлам, и каждый из них был наполнен ужасом. Она бежала в восточное крыло, туда, где находились покои Господина Чона. Это было запретное место для большинства прислуги, но сейчас у неё не было выбора.       Она завернула за угол, её лёгкие горели, но она не сбавляла темпа. Восточное крыло было совсем близко. Она уже видела его. Его тяжелые дубовые двери, украшенные золотой резьбой. Она была почти там, но внезапно чьи-то руки схватили её за плечи. Она вскрикнула от неожиданности, и в тот же миг, почувствовав невообразимую силу, её колени подогнулись, и она упала на мраморный пол, задыхаясь от боли.       Над ней возвышалась высокая фигура. Мужчина с идеально уложенными волосами и холодным, пронзительным взглядом. Хёнджин. Его руки, что с такой лёгкостью обездвижили её, были нежными и изящными, словно у пианиста.       — Куда ты так спешишь? — его голос был тихим, но властным. Он не спрашивал, а требовал ответа. — Что случилось, что ты осмелилась нарушить покой господина?       Служанка подняла голову, её глаза были полны ужаса и слёз.       — Господин Хёнджин… — пролепетала она, её голос дрожал. — Господин Чимин… он…       — Говори, — властно потребовал он.       — Он кричит! Он… он плачет… — она задыхалась, пытаясь выговорить слова.       — Что случилось? — снова спросил Хёнджин, его голос был теперь твёрдым, как сталь. — Ты что-то сделала?       — Нет! Нет, господин! — служанка вздрогнула, мотая головой. — Я ничего не делала! Я… я просто зашла в комнату, чтобы проверить, как он себя чувствует, а он уже лежал на полу… плакал… и кричал…       В её голосе звучала неподдельная искренность. Она действительно ничего не знала. Она не понимала, что могло вызвать такую реакцию.       Хёнджин нахмурился. Он видел, что она не лжёт. Её страх был настоящим. Он отпустил её. Его холодный взгляд скользнул по ней.       — Уходи, — отрывисто приказал он. — И не смей никому говорить о том, что ты видела.       Хёнджин несколько мгновений смотрел вслед убежавшей служанке, его лицо оставалось непроницаемым. Затем, медленно и грациозно, он развернулся и направился к покоям Чимина.       Подойдя к двери, он остановился, прислушиваясь. До его слуха доносились приглушенные рыдания, полные боли и отчаяния. Хёнджин на мгновение замер, словно принимая какое-то решение. Затем, без стука, он открыл дверь и вошел в комнату.       Чимин лежал на полу, свернувшись калачиком, словно маленький, беззащитный зверёк. Его тело сотрясалось от рыданий, лицо было красным от слёз, волосы растрепаны. Комната была погружена в полумрак, лишь слабый свет проникал сквозь плотно задернутые шторы.       Хёнджин медленно подошёл к Чимину, его шаги были почти бесшумными на толстом ковре. Он присел на корточки рядом с ним, наблюдая за его мучениями. В его глазах не было ни жалости, ни осуждения — лишь спокойное сочувствие. Аккуратно, словно боясь сломать, Хёнджин подхватил Чимина на руки. Тот вздрогнул, как от удара, и попытался вырваться, но силы были неравны.       Хёнджин крепко прижал его к себе, не позволяя выскользнуть. Чимин продолжал рыдать, его тело сотрясалось от беззвучных криков, но Хёнджин лишь сильнее сжал его в объятиях. Он чувствовал, как дрожит каждая клеточка омеги, как его боль проникает сквозь одежду.       Не говоря ни слова, вампир опустился на пол, все еще держа Чимина на руках. Он прислонился спиной к кровати, стараясь обеспечить ему хоть какую-то опору. Чимин, обессилев, уткнулся лицом в плечо вампира. Слёзы перестали литься так обильно, превращаясь в судорожные всхлипы. Он был настолько измотан, что его тело наконец сдалось.       Хёнджин терпеливо ждал, его рука плавно скользила по плечу Чимина, а затем медленно поднялась, чтобы погладить его по белым волосам. Пальцы Хёнджина зарылись в мягкие, шелковистые пряди, и он почувствовал, как Чимин дрожит от его прикосновения.       В этот момент его рука, опустившись, случайно задела шею омеги. Пальцы наткнулись на что-то липкое и высохшее. Кровь. Хёнджин нахмурился. Он не сразу ощутил её запах, заглушенный запахом Чимина и его страхом, но сейчас, когда его сознание было полностью сосредоточено на омеге, он почувствовал его. Едва уловимый, но отчетливый запах.       Он укусил его. Хёнджин не сомневался. Это была метка господина Чона. На лице вампира, которое до этого было спокойным и непроницаемым, появилась едва заметная улыбка.       Реакция омеги была абсолютно нормальной. Он был без сознания более трёх дней. Три дня его тело боролось с ядом.       Вампирский яд был не просто укусом. Это была концентрированная эссенция, сущность крови, которой делился вампир, чтобы создать связь. Яд господина Чона могли пережить лишь избранные — те, чья кровь несла в себе особую силу и устойчивость, как у Белой крови. Для обычного человека это был смертельный яд, сжигающий каждую клеточку изнутри, разрывающий сосуды и отравляющий кровь.       Но для носителя Белой крови яд становился невыносимым испытанием. Он был слишком сильным, слишком мучительным, словно сама смерть прикоснулась к коже, раз за разом обжигая и отступая.       Организм Чимина сражался, балансируя на краю бездны. Три дня он блуждал по грани, и каждый миг мог стать последним. Его тело горело в лихорадке, изнутри его сжигало пламя, то превращаясь в ледяные оковы, то снова вспыхивая. Его дыхание замирало, сердце сбивалось, но яд — этот ядовитый дар — не убил его. Он подчинил его, оставив в крови след, метку, которую уже было невозможно стереть.       Хёнджин помнил, как выглядели другие омеги после укусов. Их тела истощались, глаза навеки закрывались. Яд убивал их за считанные часы. Но этот мальчишка… он выжил.       Он опустил взгляд на Чимина. Омега уже не рыдал так отчаянно, его дыхание стало чуть более ровным, хотя хрип и дрожь не отступали. Его ресницы, слипшиеся от слёз, дрожали, а губы всё ещё шептали еле слышные слова, будто молитву, будто заклинание.       — Не кукла… не кукла… — слабо повторял Чимин, и каждая интонация отзывалась в груди Хёнджина странным эхом.       Яд ещё не отпустил его полностью. Он оставался внутри, текущим в венах, как клейкая тьма. Он изменял его тело, перестраивал его изнутри, чтобы оно больше никогда не было прежним. Вкус пищи станет горьким, запахи будут ощущаться ярче, слух обострится до предела. Его сны будут полны голосов и образов, которых он никогда не видел. А самое главное — жажда. Скрытая, пока ещё непробудившаяся, но уже заложенная в его крови. Жажда того, кто связал его, жажда вампира, чьи клыки оставили след.       Хёнджин медленно провёл рукой по его плечу, чуть сильнее прижимая Чимина к себе.       — Ты не понимаешь, малыш, — прошептал он почти ласково. — Ты никогда уже не будешь прежним.       В его голосе не было насмешки, только сухая констатация факта. Яд Чонгука сделал своё.       И теперь, глядя на дрожащего омегу, Хёнджин ясно понял: впереди его ждут новые судороги, кошмары и голод. Но если он сумел выдержать три дня ада, значит, он сможет выдержать и остальное.

***

      — Ты не должен был быть там, Хёнджин, — раздался за спиной тихий, но властный голос. — Тебе было приказано не нарушать покой.

      Хёнджин медленно развернулся, его взгляд был так же холоден, как и всегда. Он стоял перед Господином Чоном, который стоял на пороге сада. Господин Чон был одет в чёрную, строгую форму академии. Его волосы были аккуратно уложены, а лицо было бледным и невыразительным, словно маска. Только его глаза, чёрные, как бездна, выдавали его.

      — Господин, я должен был убедиться, что с вашей Белой кровью всё в порядке, — сказал Хёнджин, его голос был лишён всяких эмоций. — И я хотел… проверить его реакцию. После того, что случилось.

      — Любопытство, Хёнджин, не доведёт тебя до добра. Ты же знаешь. — В его голосе не было и тени угрозы, но каждое слово казалось высеченным из камня. — Ты не имел права появляться в его комнате. Никакого права. Я приказал не нарушать его покой, а ты ослушался.

      Хёнджин оставался неподвижным, словно статуя. Он ждал.

      — И что же ты увидел? — Чонгук сделал ещё один шаг, сокращая расстояние между ними. Его тень накрыла фигуру Хёнджина. — Он не помнит, что его переодели? Не помнит, что плакал? Что ж, тем лучше. Он сам стирает память, чтобы не вспоминать. Это глупо. Глупо и мило.

      Чонгук слегка склонил голову набок, его взгляд стал пронзительным.

      — Но тебе, Хёнджин, стоит позаботиться о гораздо более важных вещах, чем о моей Белой крови. Ты забыл о своих обязанностях. — Его голос понизился до шёпота, но тот казался громче любого крика. — Имей в виду, что то, что принадлежит мне, неприкосновенно. В следующий раз, когда моё терпение иссякнет, ты узреешь последствия.

***

      Чимин сидел на каменной скамейке во внутреннем саду, чувствуя, как лёгкий ветер шевелит его волосы. За последнюю неделю он начал замечать странное: там, где раньше были только следы от клыков, теперь проявлялись тонкие, почти прозрачные узоры — линии, похожие на тени ветвей берёзы. Они были видны только под определённым углом, когда солнечный свет проскальзывал сквозь листву. Чимин поначалу пытался стирать их, думая, что это какой обман зрения, но они становились всё чётче.       Чимин не помнит ничего после укуса Чонгука. Воспоминания оборвались, словно кто-то перерезал нить, оставив лишь тягучую пустоту. Но тело всё ещё отзывалось дрожью при одном воспоминании о том, как клыки вонзились в его кожу. С тех пор господина Чона он не видел. Никакого кравового взгляда, никакого запаха ладана. Только тишина.       Теперь рядом с ним на постоянной основе был Тэхён. Он словно сам взял на себя обязанность быть тенью Чимина — тихо сопровождал его на занятия, провожал до комнаты, сидел рядом. И сегодня они оказались во внутреннем саду академии: ухоженные дорожки, пруд с лотосами, аромат жасмина, витавший в воздухе.       — Смотри, — вдруг сказал Тэхён, протянув руку к каменной статуе у фонтана. — Видишь, как мох пророс по складкам её одежды? Будто сама природа решила завершить работу скульптора.       Чимин перевёл взгляд. Мягкий зелёный налёт и вправду придавал статуе особое очарование. Он усмехнулся уголком губ.       — Ты всегда находишь красоту в странных вещах, — тихо заметил Чимин.       — Странные вещи и есть самые настоящие, — пожал плечами Тэхён. — В книгах пишут одно, а жизнь всегда дописывает свои штрихи.       Чимин улыбнулся чуть шире. Он не ожидал, что разговор пойдёт о мхе. Но именно в этом и заключалась особенность Тэхёна. Он умел показывать самое простое — под другим углом, так, что даже обыденные вещи начинали сиять.       С тех пор, как Чонгук оставил на нём свою метку, Тэхён стал его невидимым проводником. Тихим, терпеливым, будто бесконечно знающим старшим братом. Он не давил, не требовал, не указывал — он объяснял. Простыми словами о сложных вещах. О правилах, о древних законах, о том, как устроен мир, где власть держалась на крови и силе.       Чимин часто думал: зачем? Зачем он так старается? Зачем с такой бережностью разъясняет ему то, что омеге, по сути, и знать-то не положено? Иногда у него появлялось чувство, будто Тэхён хочет уберечь его от опасностей когда-то не смог избежать сам.       И всё же в памяти Чимина всё чаще всплывали слова, сказанные в саду: «Мы — семья.»       Эти слова цеплялись за его сердце. Он не верил им полностью, но держался за них, как за спасательный круг.       Прошло совсем немного времени, и он уже знал достаточно. Больше, чем хотел бы. Мир вампиров переставал быть для него загадкой, хотя и не становился менее пугающим. Он узнал о кланах, о связях, о правилах крови. Узнал, что то, что сделал Чонгук, — было причиной следственной связи. Это был выбор вампира. Выбор, который связывал их теперь крепче любых цепей.       Но самым тяжёлым оказалось то, что Тэхён рассказал не сразу.       Они сидели у фонтана, слушали журчание воды. Тишина между ними была не гнетущей, Тэхён наклонился вперёд, провёл пальцами по мраморной кромке чаши. Его голос прозвучал мягко:       — Ты должен знать, Чимин… У Чонгука есть не только ты.       Омега вздрогнул, едва слышно втянув воздух. Слова будто ударили в грудь. Он медленно повернулся к Тэхёну, ища в его лице хоть крупицу шутки. Но Тэхён не шутил.       — У него есть кормилица, — продолжил он, не отводя взгляда. — Та, кто связана с ним давно. Это… другая связь. Не такая, как твоя. Но всё же — связь.       — Кормилица… — прошептал Чимин, словно пробуя слово на вкус. Оно оказалось горьким, словно полынь.       Он не сразу понял, почему это слово причинило ему такую боль. Не ревность. Нет, это было что-то другое, более глубокое. Это было унижение. Если у Чонгука уже есть кто-то, кто даёт ему кровь, то кто тогда он, Чимин? Зачем он нужен? Просто для развлечения? Или, как он уже боялся, он лишь ещё одна красивая вещь в коллекции вампира?       Тэхён кивнул, его взгляд стал серьёзным.       — Да. Кормилица. Её зовут Лия. Она здесь уже много лет. Она особенная, но… не такая, как ты. Она — пища. — Тэхён произнёс это слово безжалостно, словно лезвие. — Её кровь — это хлеб. Она поддерживает его, даёт ему силы на повседневные дела. Но твоя кровь… Твоя кровь — это нечто большее. Она — власть.       Чимин медленно покачал головой, пытаясь осознать. Слова Тэхёна, казалось, лишь запутывали его.       — У него были и другие? — голос Чимина дрогнул, но он старался говорить спокойно. Он смотрел прямо в глаза Тэхёну, словно надеялся уловить хоть тень сомнения, которая могла бы опровергнуть его догадку.       Тот на мгновение отвёл взгляд, задумчиво проведя пальцами по мраморному бортику фонтана. Затем тихо кивнул.       — Да. Были. И не одна. — голос Тэхёна был ровным. — Кормилиц у Чонгука сменилось много. За десятки лет они приходили и уходили. А точнее… умирали.       Чимин непроизвольно втянул воздух, в груди стало тесно.       — Умирали? — переспросил Чимин, чувствуя, как ледяная дрожь пробегает по позвоночнику.       Тэхён перевёл на него внимательный, чуть печальный взгляд.       — Их жизнь всегда была короткой, Чимин. Чонгук… он живёт слишком долго. Достаточно долго, чтобы человеческие судьбы мелькали перед ним, как искры в ночи. Сначала они были нужны ему, потом… исчезали. Иногда сами, иногда — не по своей воле.       Чимин ухмыльнулся, но в этой ухмылке не была горечь. Он отвёл взгляд в сторону, к зеркальной глади пруда, где колыхались лотосы.       — Значит, у меня тоже есть срок годности, — прошептал Чимин, словно самому себе. — Я — не бессмертный. Всего лишь ещё один кусок пищи, пока не состарюсь или пока он не устанет от меня.       Слова были горькими, будто кровь на языке, но в них чувствовалось странное, болезненное облегчение. Лучше знать правду, чем жить в иллюзии.       Тэхён медленно повернулся к нему. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнуло что-то тяжёлое, почти скорбное.       — Ты не знаешь, да? — голос Тэхёна был едва слышным.       Чимин моргнул, удивлённо взглянув на него.       — Не знаю… чего?       Тэхён чуть наклонился вперёд.       — После укуса… у тебя больше нет срока. — Тэхён говорил медленно. — Твоё время остановилось.       Воздух вокруг будто стал гуще. Шорох листвы стих, журчание воды показалось слишком громким. Чимин смотрел на Тэхёна широко раскрытыми глазами, а сердце бешено колотилось в груди.       — Бессмертие?..       Тэхён медленно кивнул.       — Да, Чимин. Ты больше не стареешь. В твоей крови теперь течёт его яд, ты будешь жить столько же, сколько и он. Твоё время остановилось в тот момент, когда его клыки вонзились в твою шею.       Слова Тэхёна казались нереальными, словно их произносили во сне. Чимин покачал головой, пытаясь отогнать эти слова, как назойливую муху. Но они въелись в его сознание, как клей.       Внезапно в его памяти, словно ледяной душ, всплыли слова Чонгука. Его голос, полный хищной жадности, шептал ему о вечности, о принадлежности. Он вспомнил, как Чонгук говорил, что даст ему всё, что он пожелает, что покажет ему такие места, которые он никогда не видел, исполнит самые сокровенные желания.

      — Ты мой…

      — Навсегда.

      Чимин вздрогнул. Тогда он думал, что это были просто пустые обещания, слова, сказанные в пылу страсти. Но теперь он понял. Он не обещал ему бессмертие. Он не предлагал выбор. Он просто констатировал факт.       — Это… это невозможно, — прошептал Чимин, но слова звучали так слабо, что он сам едва поверил, что произнёс их. Горло сжало, дыхание стало рваным, будто каждое слово резало его изнутри.       Он поднял взгляд на Тэхёна, который сидел рядом, такой спокойный, такой уверенный в своих словах, и вдруг в голове мелькнула мысль — слишком уверенный. Слишком… знающий.       — А ты… — Чимин запнулся, слова давались ему с трудом, будто язык отказывался повиноваться. — Тэхён… ты тоже?       Тот не отвёл взгляда, не попытался отшутиться или уйти от ответа. Лишь кивнул.       — Да, — сказал Тэхён просто. — Я тоже.       Мир будто пошатнулся. Чимин резко втянул воздух, словно провалился в холодную воду.       — Сколько… — голос сорвался, Чимин сглотнул и спросил снова, уже жёстче: — Сколько тебе лет?       Тэхён долго молчал. Его пальцы всё так же скользили по мраморной кромке фонтана, будто он искал в камне успокоение. Когда он наконец заговорил, голос был низким, сдержанным, словно каждое слово было признанием:       — Больше трёхсот.       Слова упали в воздух, как камень в бездонный колодец. Чимин почувствовал, как что-то внутри него сжалось. Его ладони вспотели, в голове закружились мысли: триста лет — это больше, чем можно представить. Это целые эпохи, сменившиеся одна за другой. А Тэхён… всё ещё здесь. Всё ещё жив. Всё ещё вечно молодой.       — Триста… — губы Чимина дрогнули, и он резко встал, так быстро, что скамейка под ним заскрипела. Сердце грохотало, будто он бежал куда-то, хотя ноги вросли в землю. — Мне… мне нужно побыть одному.       Голос звучал отрывисто, почти сорвано. Он не смотрел на Тэхёна, боялся поймать его взгляд. Слишком много открытий, слишком много правды за один день. Слишком тяжело дышать рядом с тем, кто живёт веками.       Он резко развернулся и пошёл прочь, почти бегом, чувствуя, как сад с его ароматом жасмина и шелестом листвы превращается в клетку.

***

      Плотные бархатные шторы пропускали полосы лунного света. Старинное кресло у окна, обитое тёмной кожей, выглядело троном в этой мрачной обстановке. На высоких стенах — картины с выцветшими лицами предков клана Чон, в золочёных, потрескавшихся рамах. Воздух был насыщен ароматом ладана и лёгкой горечью старого вина.       Чонгук сидел неподвижно, почти сливавшись с атмосферой, опершись локтем о подлокотник. Его взгляд был прикован к ночному саду за окном, где луна серебрила верхушки деревьев и застывший пруд. Черты его лица были резки в этом свете: напряжённая линия скул, прищуренные глаза.       На нём сидела Лия. Её тонкие руки скользили по его плечам, пальцы ласково очерчивали линию мышц, словно знала каждую впадину его тела наизусть. Она прижималась всем телом, словно хотела стать его продолжением. Тонкая ткань её ночной сорочки шуршала при каждом движении, обнажая бледную кожу, сияющую в тусклом свете.       — Ты снова молчишь, — её голос прозвучал тихо, глухо. — Снова смотришь туда, где нет ничего.       Чонгук не ответил. Он продолжал глядеть в окно, а его пальцы сжимали подлокотник, ногти впивались в кожу кресла так сильно, что оставляли следы.       Лия чуть наклонилась, коснувшись губами его виска.       — Ты думаешь о нём, — прошептала она.       Чонгук медленно закрыл глаза, и его губы едва заметно изогнулись в улыбке.       — Я всегда думаю о нём, — его голос был низким, тёмным, будто пробрался из самой глубины ночи.       Лия замерла. Её пальцы, что ещё секунду назад ласкали его шею, остановились. Она подняла голову, и в её больших, тёмных глазах отразилась боль, которую она пыталась скрыть, но не могла.       — Зачем? — её голос прозвучал так тихо, что его можно было принять за шёпот ветра. — Почему? Он всего лишь… мальчишка. Ещё незрелый.       Чонгук усмехнулся, не отводя взгляда от окна. Он не смотрел на неё, словно она была лишь частью мебели.       — Он не мальчишка. Он — Белая кровь. — его голос стал мягче, почти ласковым, но это была нежность хищника. — Его кровь — не просто пища, Лия. Она — эссенция. Концентрированная мощь, способная вознести меня на такую высоту, о которой ты и мечтать не можешь. Твоя кровь… твоя кровь даёт мне силы жить. Но его кровь… его кровь даст мне силы править.       Лия сжалась, словно от удара. Она чувствовала, как её сердце сжимается от боли. Десятки лет она была его единственной. Она была «хлебом», который поддерживал его.       — Но я… я была рядом, — её голос сорвался, превратившись в хрип. — Я всегда была рядом. Ты пил мою кровь, и она… она была достаточно хороша для тебя.       Чонгук наконец повернул голову, его глаза, чёрные, как бездна, посмотрели на неё. В них не было ни сочувствия, ни жалости. Лишь холодная, отстранённая оценка.       — Ты была необходима, — спокойно сказал Чонгук. — Но не незаменима.       Слова Чонгука были холоднее лезвия. Осознание этого обожгло хуже кислоты. Она всегда знала, что их связь — это расчет, но в глубине души надеялась на что-то большее. Наивная глупость.       — Разве… разве этот омега может дать тебе то, что действительно нужно? — прошептала она, и в голосе прозвучала отчаянная надежда. Медленно, Лия провела кончиками пальцев по его груди, очерчивая контуры мышц под тканью рубашки. — Разве он даст тебе что-то, кроме власти? Разве он поймет твои потребности?       Чонгук перехватил её руку, сжимая запястье так, что на бледной коже выступила белая полоса. Он смотрел прямо в её потемневшие от обиды глаза, в них плескалось отчаяние, но за этим отчаянием он видел лишь страх потерять свое место.       — А что ты можешь мне дать, кроме своего тела, Лия? — произнес Чонгук медленно, словно пробуя каждое слово на вкус. — Преданность? Верность? Лживые обещания любви, которые ты шепчешь в темноте, надеясь, что я поверю?       Он отпустил её руку, словно она стала вдруг чем-то грязным, и отвернулся к окну.       — Власть, Лия, — прошептал Чонгук, — Это не только контроль над подданными и территориями. Власть — это возможность выбирать. Выбирать, что я буду пить, что я буду слушать, и с кем я буду делить свою вечность. Ты была удобной, но удобство — это не выбор.       Лунный свет скользнул по его профилю, подчеркивая жесткую линию скул, холодный блеск в глазах. Лия не отшатнулась. Наоборот, она подалась вперёд, прижавшись ещё сильнее к ниму. Её руки скользнули по его груди, обхватывая его.       — Я понимаю твою тьму, — прошептала она в его шею. — Я знаю твоё одиночество, Господин. Все эти века ты был один. Я была с тобой. И я знаю, что этот мальчишка не выдержит. Его душа слишком хрупкая. Он сломается. Он не сможет дать тебе покоя.       Чонгук слегка наклонил голову. Его глаза, всё ещё устремлённые в ночь, не выражали никаких эмоций.       — Покоя? — Чонгук усмехнулся. — Я не ищу покоя, Лия. Покой — это смерть. Я ищу того, кто сможет выдержать мою тьму. Кто сможет не сломаться, а сиять в ней.       Он повернул голову, и Лия увидела его глаза. Чёрные, как бездна, и абсолютно пустые. В них не было ни тени тепла, ни привязанности, ни намёка на то, что он когда-либо считал её чем-то большим, чем просто сосудом.       — И я нашёл такого. — его голос был тих, но он звучал, как приговор. — Он не сломается. Он будет сиять.       Лия отпрянула, словно от огня. Она смотрела на него, и в ее глазах медленно гасла искра надежды. Все эти годы она строила свою жизнь вокруг него, подстраивалась под его желания, подавляла собственные мечты. Она думала, что этого достаточно, чтобы заслужить хоть немного тепла в его ледяном сердце.       Но также она видела в глубине этих черных омутов, нечто, чего не видела уже много лет — отблеск. Искру. Но это была не та искра, что когда-то зажглась между ними, искра влечения и предвкушения. Нет, эта искра была адресована ему. Чимину. Омеге, который, словно наваждение, завладел всем вниманием Чонгука. И этот отблеск говорил о голоде. О ненасытной потребности.       Она утешала себя тем, что это всего лишь мимолетное увлечение. Омега слаб, его кровь опьяняет, но это пройдет. Она внушала себе, что только она знает истинную природу Чонгука, его потребности, его тьму. Но в глубине души родилось зерно сомнения. Зерно, которое росло с каждой секундой, напоминая о том, как менялся Чонгук с момента появления Чимина.       Она даже не могла представить, насколько глубоко он тонул в этом омуте одержимости. Она не знала, что после первого укуса, вкус Чимина стал для него наркотиком. Что он кусал ребро собственной ладони до крови, лишь бы унять зуд желания, когда запах омеги проникал в коридоры Академии. Он желал его настолько сильно, что это граничило с безумием, и Лия, с ее «удобством» и «верностью», даже не могла представить себе этот океан страсти.       Чонгук медленно провёл пальцами по подлокотнику кресла, словно пытался стереть с кожи кресла невидимые следы своих мыслей. Тишина в комнате стала почти вязкой — свечи потрескивали, но их свет казался чужим, слишком живым для этой обстановки.       Он знал, что Лия смотрит на него, и знал, что в её взгляде всё — и преданность, и страх, и желание остаться нужной. Но внутри него больше не было места для её чувств. Там горела другая жажда, чуждая и хищная, словно она поселилась в его жилах вместе с первой каплей крови Чимина.       Лия сделала движение — её ладонь вновь легла на его плечо, но на этот раз Чонгук резко сжал её запястье. Сила его хватки была такой, Лия едва сдержала вскрик.       — Ты никогда не поймёшь, — произнёс он глухо, его голос был низким, тяжёлым, как гул колокола.       Чонгук наклонился чуть вперёд, и лунный свет, падающий из-за штор, высветил его лицо. Оно было прекрасно и страшно одновременно — словно маска божества, для которого человеческая жизнь значила меньше, чем пыль.       — Я пил твою кровь десятилетиями, — продолжил Чонгук, его слова обжигали холодом. — Но каждый глоток был пустотой. Я никогда не ощущал того жара, что охватил меня, когда его кровь коснулась моего языка. Его вкус — это огонь и ледяная бездна одновременно.       Лия наконец вырвала руку из его хватки, отшатнувшись вставая с Чонгука. Она дышала тяжело, её глаза блестели от слёз, но голос всё ещё был упрямым.       — Ты обманываешь себя, господин, — прошептала она, и в её словах звенела последняя отчаянная попытка удержать его. — Омеги всегда ломаются. Они рвутся под тяжестью твоей силы. Ты думаешь, он будет другим, но это иллюзия. Ты потеряешь его, как терял всех.       Чонгук усмехнулся. Его улыбка была пугающе спокойной, в ней не было ни капли сомнения.       — Я не потеряю его, — сказал он тихо, но каждая буква резала воздух, как клинок.       Альфа поднялся с кресла. Его тень вытянулась на полу, высокая, почти нереальная. Лия смотрела на него снизу вверх, чувствуя, как что-то сжимает ей грудь. Его силуэт в лунном свете был похож на чёрного ангела — падшего, лишённого крыльев, но ещё более прекрасного и ужасающего от этого.       — Он мой, — произнёс Чонгук, и его глаза блеснули, будто в них загорелись искры. — И если ради него придётся разрушить всё, что я создал за века, я сделаю это.       Лия молчала, поражённая этой холодной решимостью. Она видела в нём жестокого правителя, расчётливого стратега, но никогда не видела такой всепоглощающей одержимости. Она всегда была для него лишь инструментом, пешкой в его вечной игре. А теперь появился тот, ради кого он готов перевернуть доску.       Чонгук провёл рукой по волосам, словно отгоняя назойливую мысль. Этот бессмысленный диалог, этот театр отчаяния наскучил ему. Он не собирался оправдываться перед Лией, объяснять ей природу своей внезапной страсти. Она никогда не поймёт. Не поймёт ни тоску, ни голод, ни эту болезненную смесь желания и страха, что поселилась в его груди с появлением Чимина.       — Нам не о чем больше говорить, — произнёс Чонгук ровным голосом, не поворачиваясь к ней. — Ты была полезна, но твоя роль окончена.       Он направился к выходу, его шаги были тихими и уверенными. Лия стояла неподвижно, словно окаменевшая, наблюдая за тем, как он покидает её. Она чувствовала, как её мир рушится, как всё, чему она посвятила свою жизнь, превращается в прах.       Подойдя к двери, Чонгук остановился на мгновение, бросив короткий взгляд через плечо. Его глаза были непроницаемы.       — Не пытайся навредить ему, Лия, — произнёс Чонгук тихо, но в его голосе отчётливо звучала угроза. — Ты не представляешь, на что я способен ради его защиты.

***

      Чимин не мог уснуть. Слова Тэхёна, подобно раскалённому железу, отпечатали шрамы в его сознании, сжигая всякую надежду на нормальную жизнь. Бессмертие. Это слово звучало как проклятие, как приговор. Он больше не принадлежал себе. Он был заперт в вечности, которая принадлежала другому. Его тело, его судьба, его будущее — всё это было вырвано у него и подарено вампиру.       Комната, которая раньше казалась тихим убежищем, теперь ощущалась как гроб. Четыре стены давили, плотные шторы не давали воздуха. Он чувствовал, как задыхается, и каждая секунда, проведённая здесь, казалась пыткой. Мысли кружились в голове, как стая воронов: родители, оставшиеся в другом мире, его несбывшиеся мечты, и этот жуткий, всепоглощающий запах Чонгука, который, казалось, преследовал его повсюду.       Чтобы хоть как-то заглушить эту боль, он решил выйти на улицу. Ему казалось, что только свежий воздух, только холод ночи может дать ему хоть какое-то облегчение. Он тихо, чтобы никого не разбудить, выскользнул из комнаты и спустился по лестнице, направляясь в сад, в котором был ещё в первый день, когда приехал в академию. Но тогда он едва успел рассмотреть его красоту, погружённый в страх и тревогу.       Лунный свет, пробиваясь сквозь густые кроны деревьев, отбрасывал причудливые тени. Вдоль дорожек, выложенных тёмным камнем, тянулись кусты роз, их шипы поблёскивали, как маленькие кинжалы. Воздух был напоён их горьковатым, дурманящим ароматом, который смешивался с запахом мокрой земли.       Он шёл, не разбирая дороги, позволяя своим мыслям плыть по течению, как опавшим листьям в осеннем ручье. Он думал обо всём и ни о чём одновременно. Думал о том, как несправедливо это всё, как нелепо.       Ему хотелось просто исчезнуть. Раствориться в этой ночной мгле, стать частью тени, которую отбрасывают старые деревья. Превратиться в этот горький запах роз, в сырость земли, в холодный, пустой воздух. Просто перестать быть. Чтобы не чувствовать, не помнить, не бояться.       Он закрыл глаза, и перед его внутренним взором возникли образ, которые он хотел бы вырвать из своей памяти. Лицо Чонгука — прекрасное и страшное одновременно, лицо хищника, который уже пометил свою добычу.       Чимин хотел ненавидеть его. Ненавидеть за то, что он забрал его жизнь, его будущее. За то, что он превратил его в сосуд, в пищу. За то, что он — это чудовище, которое пьёт кровь, чтобы править. Он пытался вызвать в себе это чувство, но оно не приходило. Как можно ненавидеть того, кому ты сам сдался?       Он не боролся. Он даже не кричал, когда Хёнджин пришёл за ним. Он сам сделал этот выбор. Он сам пошёл на эту сделку, чтобы купить их свободу, их безопасность. Добровольно отдал себя в руки чудовища. Как можно ненавидеть Чонгука за то, на что ты сам согласился?       Ноги Чимина, словно сами по себе, понесли его к дальней стене сада. Той самой, увитой диким плющом, которая казалась непреодолимой. В тусклом свете луны он заметил, что среди тёмных, сплетённых веток плюща, белеют небольшие бутоны. Это были не обычные розы, а какие-то дикие, хрупкие цветки. Неожиданно для самого себя, он протянул руку и осторожно сорвал один из них. Цветок был невесом в его ладони, его лепестки казались сделанными из лунного света, а шипы были почти невидимы. Он поднёс его к лицу, вдыхая тонкий, почти неразличимый аромат. Он пах не сладостью, а чем-то неуловимо горьким и свежим, как снег.       — Белая роза — символ невинности. Но знаешь ли ты, что у неё есть и другое значение? — раздался за его спиной низкий, бархатный голос, от которого по телу Чимина пробежали мурашки. Он резко обернулся.       Чонгук стоял в нескольких шагах, его силуэт был едва различим в тени, но его глаза сияли, словно две звезды, в глубине ночи.       — Она означает «смерть всех желаний», — прошептал Чонгук, медленно приближаясь, его шаги были бесшумны, словно у хищника. — Чистый лист. Начало новой жизни, свободной от прежних привязанностей, прежних целей. Она расцветает там, где нет ничего. На руинах прошлого.       Чимин молчал, завороженный его словами. «Смерть всех желаний…» — эхом отдавалось в его сознании. Неужели это было то, что его ждало? Неужели все его мечты, стремления и надежды должны были умереть, уступив место чему-то новому, чему-то, что он ещё не понимал?       Он смотрел на Чонгука, на его прекрасное, неземное лицо, и сердце его забилось чаще. Его глаза, казалось, видели насквозь, проникая в самые тёмные уголки его души. Чимин чувствовал себя обнажённым, уязвимым.       Запах Чонгука стал ещё сильнее, обволакивая его, лишая воли. Он чувствовал головокружение, слабость в коленях, будто земля уходила из-под ног. Ему хотелось убежать, спрятаться, но ноги словно приросли к земле. Он был словно кролик, заворожённый взглядом змеи.       Чонгук приблизился ещё на шаг, поднял руку и медленно коснулся щеки Чимина. Его пальцы были холодными, но прикосновение вызвало странное, почти болезненное удовольствие. Сердце Чимина заколотилось, как бешеное, отдаваясь в висках. Он замер, боясь пошевелиться. Он знал, что должен отстраниться, что это неправильно, опасно, но не мог себя заставить.       Чонгук смотрел на него долго, изучающе, словно пытался прочитать его мысли. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на нежность, но это могло быть лишь игрой света. Затем он медленно убрал руку, и Чимин почувствовал, как в его душе вспыхнула странная, непонятная тоска.       — Не бойся, — прошептал Чонгук, и этот шёпот был как ледяной ветер, от которого всё внутри сжималось. — Я не причиню тебе вреда. Только если ты сам того не захочешь.       Чимин медленно поднял взгляд.       — Зачем вы это делаете? — голос его дрожал. — Я… я всего лишь…       — Ты не «всего лишь», — в ответ сказал Чонгук.       Чимин сглотнул, чувствуя, как его горло пересохло.       — Вы… вы меня не знаете. Вы не знаете, что мне нужно, — Чимин нашёл в себе силы вымолвить эти слова.       Чонгук усмехнулся, и в глубине его глаз ненадолго промелькнули алые искорки, словно отблеск костра.       — Разве у нас было время друг друга узнать, Чимин? — прозвучал его вопрос, скорее как констатация факта, чем искреннее любопытство.       Он сделал ещё один шаг, сокращая расстояние между ними до критической отметки. Запах Чонгука, терпкий и манящий, полностью захватил сознание Чимина, вытесняя остатки здравого смысла.       Чимин чувствовал, как по его щекам пробегает румянец. Он опустил взгляд на белую розу в своей руке, словно ища в ней ответы.       — Я… я не понимаю, — пробормотал омега, чувствуя себя совершенно потерянным в этом лабиринте чужих желаний и скрытых мотивов.       Чонгук наклонился ближе, его дыхание опалило щеку Чимина.       — А разве ты позволяешь мне это сделать, омега? — прошептал Чонгук, и в его голосе слышалась скрытая насмешка. В этом вопросе заключалось нечто большее, чем просто слова. Это был вызов, проверка на прочность, искушение. Он словно предлагал Чимину самому выбрать свою судьбу, хотя выбор этот казался лишь иллюзией.       Чимин задрожал. Что Чонгук имел в виду? Неужели он действительно верил, что у него есть хоть какая-то власть в этой ситуации? Неужели он считал его способным сопротивляться воле вампира, чья сила превосходила его во много раз?       Подняв глаза, Чимин увидел в лице Чонгука нечто. В его взгляде, помимо хищного интереса, промелькнула искра… надежды? Нет, это казалось невозможным. Но что, если… что, если за всей этой маской равнодушия и силы скрывалось нечто более сложное, более человечное? Что, если Чонгук был не просто чудовищем, а существом, запутавшимся в вечной тьме, ищущим хоть какой-то проблеск света?       Чимин, словно завороженный, всматривался в эти бездонные глаза, пытаясь уловить хоть малейший намек на правду. Он чувствовал себя канатоходцем, балансирующим над пропастью, где с одной стороны — страх и отчаяние, а с другой — неясная, манящая надежда. Она росла в нём с каждой секундой: надежда на то, что он может быть не просто жертвой, не просто пешкой в чужой игре.       — Что вы хотите от меня? — тихо спросил Чимин, стараясь, чтобы голос звучал твердо, несмотря на дрожь, пробиравшую всё тело.       Чонгук усмехнулся, отстраняясь на шаг. Его взгляд стал вновь непроницаемым.       — То, что ты позволишь, — ответил Чонгук уклончиво, и Чимин понял, что ему придется искать ответы самому.       — Я думаю, вы ошибаетесь, — выдохнул Чимин, поднимая подбородок. — Я не позволю вам решать за меня мою судьбу.       В глазах Чонгука вспыхнул огонь. Он, казалось, оценил его смелость, хоть и был явно заинтригован его словами.       — А разве дело в судьбе? — спросил Чонгук, его голос напоминал порыв ветра, вырывающегося из бездонной тьмы. — Разве ты всё ещё веришь в это? Что судьба подвластна твоим рукам?       Чимин замер, не в силах отвести взгляда от этого хищного сияния в глазах вампира. Слова Чонгука будто поразили его, ударив по самой сердцевине его убеждений. Он вспомнил все моменты, когда искал ответ на вопрос о своей роли в этой жизни, о своих мечтах и желаниях. Были ли они действительно таковы, или это просто плод его воображения? Чонгук продолжал, медленно приближаясь, его голос звучал всё более убедительно.       — Ты был рождён для меня, — произнёс Чонгук, словно выжидая момента, когда Чимин поймёт всю глубину своего утверждения. — Это по-твоему не судьба?       Чимин, словно поражённый, отшатнулся, словно от удара. В его глазах отражалась не только обида, но и горькое осознание.       — Нет, — голос омеги был низким, но в нём звучала решимость. — Я был рождён человеком. Моя жизнь, моя судьба были в моих руках, до тех пор, пока вы не решили, что люди — это всего лишь скот, что мы — лишь пища для ваших игр.       Чимин сделал шаг назад, отстраняясь от Чонгука, и в его взгляде читался вызов.       — Я мог бы достаться другому чистокровному… Мог бы жить совершенно нормальной жизнью, если бы вы, вампиры, не появились в нашем мире семьдесят лет назад и не развязали эту чёртову войну.       В глазах Чонгука мелькнуло нечто похожее на удивление, но оно тут же сменилось холодной, хищной улыбкой. Он сделал шаг вперёд, и теперь расстояние между ними было так мало, что Чимин чувствовал тепло его тела, даже сквозь тонкую ткань своей одежды.       — Дерзкий… мне нравится, — прошептал Чонгук, его голос был низким и мурлыкающим, как у довольного зверя. — Но ты наивен, Чимин. Думаешь, что война развязана лишь для того, чтобы забрать у вас ваши жизни? Эта война — не причина, а следствие.       Чонгук не спешил. Его терпкий запах ладана, смешанный с холодной ночью, — окутал Чимина, делая воздух вязким.       — Ты говоришь о войне, — медленно начал Чонгук, не отводя взгляда. — Но ты не слышишь причин, Чимин. Ты видишь лишь движения меча, а не жадность, что сидит в человеческом нутре.       Чимин напрягся, как натянутая струна. Ему хотелось возразить, кричать, доказывать, что в мире всё ещё есть любовь, надежда и сочувствие. Но голос Чонгука был холоден и твёрд, как гранит.       — Что вы называете «жадностью»? — выдавил Чимин, стараясь, чтобы его голос не дрожал.       Чонгук усмехнулся.       — Оглянись, — сказал альфа, и его рука скользнула в сторону сада, к тёмному силуэту Академии. — Люди берут и берут. Дома — до небес, поля — до горизонта, рудники вгрызаются в жилы земли. Вы вытягиваете из мира соки, осушаете его, а потом удивляетесь, что земля стала бесплодной. Вы пожираете не только плоть — вы пожираете смысл. Протяните руку, и всё, к чему вы прикоснетесь, меняется. Иногда к лучшему, но чаще — в худшую сторону.       Чонгук сделал паузу, позволяя своим словам опуститься между ними.       — Вы вырубаете леса, чтобы посеять хлеб, а затем продаёте его тем, чью жизнь разрушили. Вы возводите города, где люди живут бок о бок с бетонными стенами, словно вы отгородились друг от друга. Вы создаёте законы и называете это цивилизацией, а по сути — просто возводите империи потребления. И всё это ради чего? Ради ещё одной монеты в кармане, ради тщеславия, ради власти.       Чимин молчал. Он не мог не признать, что в словах Чонгука была доля правды. Он видел жадность и жестокость людей, видел стремление к власти и наживе, затмевающее всё остальное. Но он также видел и доброту, милосердие, любовь.       — Не все такие, — тихо возразил Чимин. — Не все стремятся только к наживе и власти. Есть те, кто…       — Те, кто слаб, — перебил его Чонгук. — Те, кто не может противостоять жадности большинства, — сказал Чонгук, словно пробуя слова на вкус. — Наивные овцы, ожидающие своей участи. Они верят в иллюзии, пока их не сожрут заживо. И ты, Чимин, тоже верил. Верил в прекрасный мир, созданный людьми.       Чонгук приблизился вплотную, заглядывая прямо в глаза.       — Но кто причинил тебе больше боли, Чимин? Вампиры, которые забрали у тебя часть жизни, или люди, которые день за днем ломали тебя изнутри? Кто смеялся над твоей слабостью, кто унижал тебя и заставлял чувствовать себя ничтожеством? Разве это были мы?       Чимин вздрогнул, словно от пощечины. Перед глазами всплыли лица одноклассников, их злобные насмешки, обидные слова, отравляющие душу. Вспомнились моменты, когда он, маленький и беззащитный, мечтал исчезнуть, лишь бы не слышать их голоса.       — Ты говоришь о войне, — прошептал Чонгук, — Но ты не замечаешь войны, которую ведут люди между собой. Войны, где оружием являются слова, а полем битвы — чужая душа. Мы, вампиры, открыто демонстрируем свою силу, свою жажду. Но люди прячут свою жестокость за масками лицемерия и добродетели. И кто из нас страшнее, Чимин?       Слова Чонгука были не просто вопросом, они были ударом, который сбил с ног, лишил воздуха. Истина, пусть и жестокая, пронзила Чимина. Он отшатнулся, пытаясь отступить от Чонгука, который, казалось, видел его насквозь. Он сделал шаг назад, потом ещё один, и его спина наткнулась на стену увитую диким плющом, где среди тёмных веток прятались шипы роз.       Омега резко вдохнул, и на шее, а затем и на спине, под тонкой тканью одежды, выступили маленькие капли алой крови, словно кровавая роса на рассвете. Острая, ноющая боль от уколов шипов показалась ему почти спасительной, она отвлекла его от невыносимой душевной агонии. Он зажмурился, чувствуя, как мир вокруг него сжимается до одной-единственной точки — острой боли.       Чонгук, заметив это, замер. Его глаза, до этого холодные и пронзительные, вдруг вспыхнули багряным огнем. Он медленно прикрыл глаза, наслаждаясь едва уловимым запахом крови, исходящим от Чимина. Этот запах был сладким, волнующим, обещающим неземное наслаждение. Вампир почувствовал, как в нем просыпается инстинкт, жажда, которую он пытался сдержать.       Чонгук сделал еще один шаг вперед, сокращая и без того ничтожное расстояние между ними. Его дыхание стало горячим и прерывистым, обжигая нежную кожу шеи Чимина. Он провел кончиком пальца по тонкой струйке крови, стекающей по шее омеги, и поднес его к своим губам. Глаза его все еще пылали красным пламенем, выдавая истинную сущность.       — Ты ранен, — прошептал Чонгук, его голос был полон неприкрытого желания. — Позволь мне залечить твои раны…       И прежде, чем Чимин успел что-либо понять, губы Чонгука коснулись его шеи. Это прикосновение было неожиданно мягким, но в то же время обжигающим. Чимин, застигнутый врасплох, инстинктивно вцепился в ткань рубашки Чонгука, его пальцы сжались в кулаки, ожидая острой боли укуса, который должен был последовать.       Но укуса не было. Губы Чонгука лишь прижались к его коже, задерживаясь на мгновение, а затем двинулись дальше, скользя по тонкой струйке крови. И в этот момент Чимин почувствовал, как по его телу пробегает странное, почти электрическое тепло, исходящее от места прикосновения. Боль, только что терзавшая его, начала отступать.       Когда Чонгук отстранился, Чимин медленно открыл глаза. Он прикоснулся к своей шее, и под пальцами не почувствовал ни влажности, ни боли. Он провел ладонью по спине, под одеждой, и почувствовал, что и там кожа была абсолютно гладкой и невредимой. Не осталось ни следа от шипов, ни капли крови, ни даже малейшей царапины.       Омега, не в силах сдержать эмоций, посмотрел на Чонгука. Вампир стоял перед ним, его глаза вновь обрели привычную непроницаемость, но в их глубине всё ещё мерцал красный отсвет, словно огонь, запертый в клетке.       — Что… что вы сделали? — прошептал Чимин, не веря своим глазам и ощущениям.       Чонгук задержал на нём взгляд, и на миг показалось, что время застыло. Его силуэт в лунном свете казался почти нереальным. Лёгкая усмешка тронула его губы.       — Это одна из моих способностей, — произнёс Чонгук наконец, и голос его был глубоким, словно отголосок вечности. — Я могу забирать боль. Излечивать раны.       Чимин не шелохнулся. Он стоял, будто прикованный к месту, и только дыхание выдавалось частыми, сбивчивыми вздохами.       — Забираете… боль? — переспросил Чимин с неверием, почти с дрожью. — Но зачем?       Чонгук протянул руку и коснулся щеки Чимина, большим пальцем едва ощутимо скользнув по его коже. Омега вздрогнул, но не отстранился.       — Зачем… вы это сделали? — в голосе Чимина слышалась смесь растерянности.       — Зачем? — повторил Чонгук. — Я не могу по-другому, Чимин. Я не могу видеть твою боль, не чувствовать её, не забирать. Твоя боль — это моя боль. Твои раны — это мои раны.       Он наклонился, и его бархатный голос стал еще тише, почти неслышным. Его губы приблизились к уху Чимина, а затем медленно скользнули по линии челюсти.       — Ты спросил, зачем я это делаю, — прошептал Чонгук. — Но я мог бы спросить тебя о том же. Зачем ты позволяешь мне это?       Чимин почувствовал, как к его щекам приливает жар, и это было не от холода ночи или близости вампира. Это было от смущения, от жгучей неловкости. Он и сам не понимал, почему он стоит здесь, почему не отталкивает Чонгука, почему его тело не слушается, а в сердце, вопреки здравому смыслу, зарождается что-то, чего он боится больше, чем смерти. Он был потерян в лабиринте собственных чувств, и слова Чонгука были лишь очередным доказательством его полного замешательства.       Вместо ответа, Чонгук переместил свою руку с щеки на шею Чимина, там, где находилась его метка. Он провёл большим пальцем по тонким белым линиям, очерчивающим место.       — Я чувствую всё, Чимин, — тихо, почти интимно произнёс Чонгук, его глаза, до этого непроницаемые, вдруг наполнились глубокой, пугающей серьёзностью. — Твою боль, твой страх, твоё отчаяние… Я чувствую. Я чувствую каждый твой вздох, каждую дрожь… чувствую, как ты плакал, когда думал, что никто не видит.       Глаза Чимина расширились от шока. Он с ужасом смотрел на Чонгука, который, казалось, заглянул прямо в его душу. Неужели он действительно чувствовал? Чувствовал ту истерику, которую Чимин пережил совсем недавно, когда его мир рухнул, когда он осознал, что оказался в ловушке. Он чувствовал его отчаяние, его горечь, его бессилие? Чимин отшатнулся от Чонгука, но тот не отпустил его, удерживая на месте.       — Что вы со мной сделали? — прошептал Чимин.       Вместо ответа Чонгук лишь улыбнулся. Его улыбка и в тусклом свете луны на мгновение мелькнули острые, жемчужные клыки.       — Мы связаны, омега, — тихо произнёс Чонгук, его голос был глубоким, словно из бездны. — Навсегда.       Чимин не успел возразить. Чонгук наклонился, и его губы, холодные как мрамор, коснулись губ Чимина.       Это было нежное, но властное прикосновение. Оно не требовало ответа, оно лишь заявляло о праве. Холод, исходящий от вампира, обжёг Чимина, и тот на мгновение замер, как статуя, в его теле не осталось ни единой дрожи. Все мысли, страхи и вопросы растворились в этом поцелуе. Чимин чувствовал, как его собственные губы, такие тёплые и мягкие, контрастируют с губами вампира. Это был не поцелуй, а приговор, вынесенный в безмолвной ночи, и Чимин, сам того не зная, принял его.       Повинуясь внутреннему зову, Чимин медленно приоткрыл губы, и в тот же миг поцелуй изменился. Чонгук издал низкий, довольный рык, который эхом отозвался где-то глубоко в груди Чимина. Его губы стали мягче, а дыхание — горячим и терпким.       Чимин не мог дышать, но ему не было страшно. Его руки сами по себе скользнули по груди Чонгука, пальцы вцепились в ткань его рубашки. Он больше не думал, не анализировал, не сопротивлялся. В этот момент существовала только тьма и свет, только их двое, только этот поцелуй, который был концом одной жизни и началом другой.       Язык Чимина встретился с языком Чонгука — робко, неуверенно, но горячо отзываясь на каждый импульс. Чонгук застонал, и этот звук разбудил в Чимине что-то тёмное, доселе неведомое. Он подался вперёд, углубляя поцелуй, стремясь слиться с Чонгуком воедино. Вампир, словно почувствовав его желание, притянул Чимина ещё ближе, обвивая его талию сильными руками, не давая ни малейшего шанса на отступление.       Чонгук нежно прикусил нижнюю губу Чимина, вызывая у того трепет и слабое постанывание. Он с удовольствием впустил этот звук в себя, словно это было самое сладкое вино. Его пальцы пробежались по спине Чимина, очерчивая каждый изгиб. Затем он переключился на верхнюю губу, нежно засасывая её. Чимин отвечал ему с той же страстью, позволяя себя увлечь в этот вихрь чувств.       Каждый вдох, каждый выдох был теперь общим. Чонгук чувствовал, как учащается сердцебиение Чимина, как его собственные чувства переплетаются с чувствами человека.       Постепенно, поцелуй становился всё более требовательным, более глубоким. Чонгук отстранился на мгновение, чтобы дать Чимину возможность отдышаться, но тут же снова набросился на его губы с новой силой. В этом поцелуе было всё: и нежность, и страсть, и отчаяние, и надежда.       Чимин почувствовал, как вампир запускает пальцы в его волосы, слегка оттягивая назад голову, чтобы сделать поцелуй глубже. Поцелуй был долгим, мучительным и прекрасным одновременно. Чонгук целовал его, словно хотел выпить до дна, стереть его прошлое, оставить лишь чистое полотно, на котором можно нарисовать новый мир.       Чонгук отстранился, его глаза были закрыты, а дыхание — прерывистым. Его лоб прижался к лбу Чимина, и он тяжело, прерывисто выдохнул.       — Ты… сводишь меня с ума, — прошептал Чонгук в самые губы Чимина, и этот шёпот был горячим, как пламя. — Моя маленькая белая роза.       Он поцеловал уголок его губ, затем другой, затем коснулся губ Чимина в центре, совсем невесомо, и прошептал:       — Те обещания, которые я давал… всё, что ты пожелаешь. Всё, что ты захочешь. Я отдам тебе всё. И я подарю тебе всё.       Чимин смотрел на него огромными глазами, и слёзы, которые так резко появились, потекли по его щекам. Он не знал, что делать. Он не мог понять, как быть дальше.       — Это… это всё неправильно, — прошептал Чимин, и его голос был хриплым. — Так… так не должно быть.       Чонгук усмехнулся. Он притянул Чимина к себе ещё ближе, обнимая ещё крепче, так, что их тела соприкасались от плеч до самых бёдер.       — Неправильно? — голос Чонгука был тихим. — Что именно неправильно, Чимин? То, что я чувствую, или то, что чувствуешь ты?       Чонгук наклонился, его губы коснулись уха Чимина. Альфа дышал глубоко, его горячее дыхание обжигало кожу, заставляя Чимина трепетать.       — Неправильно то, что ты не можешь совладать со своим телом, когда я рядом? Неправильно то, что ты отвечал на мой поцелуй? Неправильно то, что ты не хочешь отстраняться? Скажи себе правду, Чимин, — его голос стал похож на шёпот. — Признайся, что тебе это нравится. Скажи, что ты этого хочешь.       — Я… — Чимин пытался что-то сказать, но слова застревали у него в горле. Он не мог врать. Не мог сказать, что ему не понравилось то, что Чонгук делал. Он не мог сказать, что его не тянуло к нему, как мотылька на огонь.       — Ты чувствуешь то же, что и я, — прошептал Чонгук, его голос был полон триумфа. — Эту связь. Эту потребность. Эту… жажду.       Он прижал Чимина ещё крепче, словно хотел впитать его в себя.       — Так перестань бороться. Перестань лгать самому себе. Ты — мой, Чимин.       Чимин задрожал всем телом. Его сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу. Слова Чонгука эхом отдавались в его сознании, прожигая всё внутри. «Ты — мой».       В одно мгновение, собрав все силы, омега резко оттолкнул Чонгука. Толчок оказался неожиданно сильным, словно сама ярость и страх придали ему мощи, которой у него никогда не было. Чонгук едва качнулся назад, удивлённый его сопротивлением, но удержался на ногах.       А Чимин, потеряв равновесие от собственного движения, рухнул на холодный асфальт. Воздух вырвался из его груди с хрипом, ладони обожгло грубой поверхностью, но он даже не почувствовал боли. Не дожидаясь, пока Чонгук сделает шаг, он вскочил на ноги и, не сказав ни слова, бросился бежать прочь.       Тонкая фигура омеги растворялась во тьме, каждый его шаг звучал гулким эхом. Его дыхание рвалось прерывистыми вздохами, словно за ним гналась сама смерть.       Чонгук остался стоять, не двигаясь. Его глаза следили за Чимином до тех пор, пока тот не исчез за поворотом. На лице вампира не было ни одной эмоции — лишь непроницаемая маска, скрывающая то, что он чувствовал в этот момент. В багровом отблеске его зрачков отражался бегущий силуэт, уносящий с собой что-то большее, чем просто страх.       Молчание ночи вернулось, как будто ничего и не произошло. Чонгук опустил взгляд вниз — на асфальте, в серебристом свете луны, остался лежать упавший бутон белой розы.       Он лежал там, чистый и хрупкий, словно сердце, вырванное из груди и оставленное на холодной земле.

      «Есть чувства, которые сильнее страха и глубже ненависти. Они пронзают душу внезапно, как стрела, и оставляют после себя только шрамы. Но страшнее всего то, что, однажды вкусив эту боль, человек уже никогда не сможет быть прежним».