Плененный рассвет

Неделя, прошедшая после того вечера, была наполнена молчаливым, почти осязаемым напряжением. Кай и Арман двигались вокруг друг друга с предельной осторожностью, словно два мастера, заново собирающие разбитую хрустальную вазу. Никто не упоминал о том неудавшемся поцелуе, но он витал в воздухе, призраком стоя между ними. Арман стал еще сдержаннее, почти строг в своей учтивости, но его взгляд, прежде такой властный и оценивающий, теперь смягчался, когда он смотрел на Кая. В нем читалось понимание и… обещание терпения. Именно это молчаливое обещание и дало Каю смелость в тот день, когда Арман ушел на долгое совещание с архитекторами. — Ты можешь выйти в сад, если захочешь, — перед уходом бросил король, не глядя на него, как будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся. — Только не уходи далеко от дворца. Разрешение было дано. И Кай, после нескольких минут нерешительности, переступил порог покоев. Он вышел не для того, чтобы бежать или бунтовать, а просто чтобы почувствовать себя немного более свободным. Чтобы доказать самому себе, что может. Коридоры дворца казались ему безграничными и полными скрытых угроз. Он двигался бесшумно, прижимаясь к стенам, стараясь быть невидимкой. Но это было невозможно. Каждый слуга, каждая горничная, проходя мимо, украдкой бросала на него взгляд — быстрый, испытующий, полный немого любопытства и чего-то еще, что Кай с трудом распознавал. Это был не страх, а скорее, почтительное опасение. Слухи о том, кто он и где живет, давно разнеслись по дворцу. Но после исчезновения лорда Видара и нескольких случаев, когда Арман в ярости изгонял слуг, позволивших себе неуважительный комментарий, в среде прислуги родилось негласное правило: не видеть, не слышать, не упоминать. Юноша в королевских покоях стал призраком, о котором все знали, но которого будто бы не существовало. Это была странная форма защиты, порожденная страхом перед гневом короля. Кай, не зная об этом, чувствовал лишь тяжесть этих взглядов и старался идти быстрее. Он свернул в один из дальних коридоров, где было меньше людно, надеясь найти спокойное место, чтобы перевести дух. И вот, впереди, из-за поворота, донеслись мерные, уверенные шаги. Не спешная поступь слуги и не тяжелый шаг стражи. Это была походка человека, привыкшего к власти и вниманию. Кай замер, когда из-за угла показалась группа людей. Впереди шел мужчина, чей вид заставил Кая на мгновение забыть о всякой осторожности. Он был высок, строен, движения его были исполнены врожденной грации, почти кошачьей. Его одежда была не просто богатой — она была иной. Вместо тяжелых, темных камзолов здешней знати на нем был длинный кафтан из струящегося бирюзового шелка, расшитый причудливыми серебряными узорами, напоминающими волны и летящих птиц. Широкий пояс был туго стянут на тонкой талии, с него свисал изогнутый кинжал в нефритовых ножнах. Его смуглая кожа оттеняла яркую бирюзу камней в массивных сережках, растягивавших мочки ушей — тоннели, как Кай позже узнал бы. Черные, как смоль, волосы были собраны в высокий хвост, а глаза, цвета темного меда, смотрели на мир с холодным, насмешливым любопытством. На вид ему было лет тридцать, и вся его осанка кричала о том, что он — важная особа, и явно не здешних кровей. Это был принц Джалил, наследник далекого Султаната Аш-Шарифа, могущественного морского союзника королевства Армана. Он прибыл на переговоры о новых торговых путях и военном союзе. Кай, ошеломленный его видом, забыл опустить глаза. Он просто смотрел, завороженный этой экзотической красотой и уверенностью, исходившей от незнакомца. Он перегородил ему путь, но не из наглости, а по собственной растерянности. Джалил тоже остановился. Его брови слегка поползли вверх. Он был не из тех, кого игнорируют или перед кем не расступаются. Его взгляд, привыкший скользить по людям как по предметам обстановки, наткнулся на Кая и задержался. Он увидел бледное, с тонкими, почти девичьими чертами лицо, большие светлые глаза, полные немого изумления, и худощавую, хрупкую фигуру в простой, но качественной одежде. Контраст между этим северным, почти эфемерным созданием и пышной роскошью дворца был настолько разительным, что принц на мгновение забыл о досаде. «Любопытно, — промелькнуло у него в голове. — Какой хрупкий цветок решил вырасти среди этого камня и стали». Их взгляды встретились на несколько секунд. Кай первый опомнился. Ужаснувшись собственной дерзости, он порывисто опустил голову, прижимаясь к стене, всем видом показывая, что уступает дорогу. Джалил медленно провел по нему оценивающим взглядом — с головы до ног, задержавшись на тонкой линии шеи и дрожащих пальцах, — и, не сказав ни слова, проследовал дальше в сопровождении своей свиты. Но в памяти у него уже отпечатался образ этого бледного юноши. Он улыбнулся про себя. Визит в это холодное королевство обещал стать интереснее. Когда шаги затихли, Кай выдохнул и, чувствуя, как дрожат колени, почти побежал прочь, в сторону сада. Ему нужно было в его убежище — небольшой закрытый со всех сторон розарий с мраморной скамейкой, который Арман показал ему как место, где его никто не потревожит. По дороге, проходя мимо конюшен, он невольно обратил внимание на происходящие там перемены. Раньше здесь царила атмосфера подавленности и страха. Теперь же рабы, чистившие лошадей и убиравшие стойла, были одеты в прочную, но чистую одежду. На головах у многих были плетеные шляпы, защищавшие от солнца. Неподалеку, в тени большого дуба, сидели несколько человек, спокойно попивая воду из глиняных кувшинов. Надсмотрщика с хлыстом видно не было. Работа шла своим чередом, но без прежней лихорадочной спешки, вызванной страхом наказания. Сердце Кая сжалось от странного чувства — горькой радости. Он видел воочию, как слова Армана, сказанные на том злополучном собрании, претворяются в жизнь. Это были крошечные, но такие важные изменения. Они вселяли надежду. Медленными, но верными шагами мир двигался к чему-то лучшему. И в этот момент его уши пронзил тонкий, детский крик. Затем раздался грубый окрик. Кай обернулся. Из дверей конюшни выбежала маленькая девочка, лет пяти, с растрепанными светлыми волнами волос. За ней, взволнованная и сердитая, вышла молодая девушка, почти девочка-подросток, в простом платье служанки. — Алисия! — крикнула девушка, пытаясь ее догнать. — Вернись немедленно обратно! Имя прозвучало для Кая как удар хлыстом по лицу. «Алисия». Кровь отхлынула от его лица, мир на мгновение поплыл перед глазами. Нет. Не может быть. Это просто совпадение. Обычное имя. Его племянницу, маленькую Алисию, он оставил там, в своем разрушенном городе, с сестрой. Они не могли быть здесь. Это была игра воображения, порожденная тоской и стрессом. Но он не мог оторвать взгляда. Девочка, смеясь, убегала, и когда она повернула голову, Кай увидел ее лицо. Оно было грязным, исхудавшим, но… Он узнал бы эти веснушки, рассыпанные по переносице, где угодно. Этот озорной огонек в больших, как у его сестры, карих глазах. Этот маленький шрам над бровью, оставшийся после падения с забора их старого дома. Это была она. Его Алисия. Его крошечная племянница, которую он качал на коленях и учил складывать первые слова из букв-кубиков. Мир сузился до этой одной точки. Радость, острая и болезненная, как удар кинжала, смешалась с леденящим душу ужасом. Как? КАК ОНА ЗДЕСЬ? Что с ней сделали? Что с его сестрой? Мысли неслись вихрем, не находя ответа. Он видел, как девушка-служанка, наконец, поймала Алисию и, сердито ворча, повела ее обратно, в темноту служебных помещений. Кая бросило в жар, потом в холод. Ноги сами понесли его обратно, через сад, через коридоры. Он не видел ничего вокруг, не слышал ничего, кроме бешеного стука собственного сердца. Он ворвался в покои Армана, захлопнул за собой дверь и прислонился к ней, пытаясь перевести дыхание. Грудь его вздымалась, в глазах стояли слезы — слезы шока, невыносимой боли и страха. «Она жива… Но она здесь. Она рабыня. Как и я». Вопросы, как стая черных ворон, кружили в его голове: Как она сюда попала? Ее продали? Захватили в плен вместе с другими? Где его сестра? Жива ли она? Что пережила эта маленькая девочка? И самый страшный вопрос: что теперь делать? Сказать Арману? Но признаться в том, что у него здесь есть родня — рабыня? Не выдаст ли он ее этим? Не обречет ли на еще большие страдания? Может, Арман, в гневе, что от него что-то утаили… Он стоял, прижавшись лбом к прохладной древесине двери, и чувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Тот хрупкий покой, тот уют, который он с таким трудом начал выстраивать в этой комнате, рухнул в одно мгновение, раздавленный жестокой реальностью, что притаилась за ее стенами. Его личное счастье, его надежды на будущее оказались призрачными. Пока его маленькая Алисия была здесь, в неволе, он не мог быть свободным. Он не мог быть счастлив.