Четыре диагноза на «А»

Практика наблюдений в клинике за больными с различными формами афазии свидетельствует о том, что дефекты речи приводят не только к нарушению общей и речевой коммуникации больного, но и к изменениям некоторых его личностных характеристик. Действительно, человек, лишенный возможности нормального привычного общения из-за дефектов вербального характера, испытывает определённый социальный дискомфорт.

Акинина К. В. Изменение личности при афазии (электронный журнал Дефектология Проф)

Спальня Великого Магистра встречает неуютной пустотой необжитого пространства. Нет, разумеется, здесь царит идеальный порядок — как и везде в Резиденции; только в воздухе всё равно висит нечто неуловимое, присущее каждому брошенному помещению, даже тому, за которым тщательно следят. Это закономерно — сам Великий Магистр за всё то время, что занимает свою должность, спал здесь от силы полдюжины раз. Поначалу безумное количество свалившихся дел вкупе с почти ежедневными попытками связаться с Максом лишали возможности спать вовсе — вместо этого приходилось довольствоваться парой часов отдыха на морском дне. А после возвращения Макса он и вовсе перестал здесь появляться — зачем, когда есть флигель во дворе у Франка, диван в башенке Мохнатого Дома, да и Великое Средиземное Море пока никуда не делось? Макс окидывает взглядом помещение и тихо хмыкает. Лонли-Локли впервые, кажется, за всю свою жизнь не знает, что говорить. Поэтому молча подходит к шкафу, достаёт скабу и, чуть помедлив, домашнее лоохи. Протягивает Максу, всё так же молча. Тот опускает взгляд на свои руки — кровь давно засохла и растрескалась, но всё равно выглядит жутковато. Шурф знает, что это не его кровь. И почти уверен, что того, кому она принадлежит, уже нет в живых. Только вот единственное, что его действительно волнует — как это повлияет на Макса. Ему всё-таки до сих пор тяжело убивать. Но Максу, кажется, сейчас вовсе не до этого. Он снова поднимает глаза и вопросительно приподнимает бровь. Лонли-Локли удивляется сам себе. С тех пор, как он упрятал подальше Безумного Рыбника, он никогда не замечал за собой таких нелогичных, непоследовательных действий. Медленно кивнув, он снова берёт Макса за руку и ведёт к бассейнам. В этом нет необходимости — Макс понимает речь, и Шурф знает это, — но нарушать молчание кажется таким неправильным. Макс скидывает с себя разодранное лоохи и почти целую скабу, совершенно не стесняясь. Смотрит на них с отвращением пару секунд, а после испепеляет и ныряет в воду. — Я усыплю тебя, а сам буду в кабинете, — когда они возвращаются в спальню, Лонли-Локли наконец решается заговорить. — Ты наверняка снова проснёшься раньше, чем должен, но я надеюсь, что хотя бы на два часа заклинания хватит. Я отправлю кого-нибудь подежурить у дверей, так что... Макс вдруг резко мотает головой, и Шурф прерывает свою речь. Выглядывается в лицо друга, пытается уловить, что ему не понравилось. Улавливает, конечно же. И, конечно же, всё равно решает уточнить. — Остаться с тобой? — Макс кивает, и Лонли-Локли едва заметно хмурится. Несмотря на то, что утренняя встреча уже отменена, у Великого Магистра, разумеется, целое море дел. И никого, на кого эти дела можно спихнуть. Да, он может не проводить утреннее занятие для Младших Магистров. Да, он может отказаться от полуденной встречи со Старшими Магистрами. Теоретически, никаких препятствий ему никто чинить не станет. Всё-таки Нуфлин в своё время и не такое с Орденом вытворял. Но перспектива разрушения установленного порядка всё ещё режет его без ножа. Он всё ещё не может себе такого позволить. И Макс, разумеется, понимает. Без слов. Отступает на шаг, улыбается через силу — и от этой кривой, неуместной улыбки у Великого Магистра что-то переламывается внутри, и он произносит совсем не то, что собирался: — Хорошо. Останусь. Улыбка пропадает, но так даже лучше — теперь у его лица честное усталое выражение, но в глазах — такая безграничная благодарность, что Лонли-Локли тут же забывает обо всех своих размышлениях насчёт Орденской дисциплины. «Ты правильно выбрал, — Безмолвная речь леди Сотофы, вкрадчивая и одновременно звонкая, неожиданно раздаётся в голове. — Не переживай, мальчик, всё образуется. Ничего с Орденом не случится. Я присмотрю». Лонли-Локли думает, что ответить, всего секунду, но ведьма уже исчезает из его головы — и только после этого он осознаёт, что, кажется, впервые получает её зов. Интересное ощущение. Жаль, что не удалось как следует в нём разобраться. А ещё он вдруг понимает, что Макс куда-то делся из поля его зрения, поэтому слегка удивлённо оглядывается. Замечает его силуэт у окна, подходит, бесцеремонно выхватывает из пальцев не зажжённую пока сигарету. Раскуривает, выдыхает дым в предрассветные сумерки. Молча. Макс на такие выходки обычно притворно возмущается — как всегда многословно. Но сейчас лишь тихо хмыкает и достаёт себе новую. Раскуривает тоже. Тоже молча. Окурки давно осыпались пеплом под окна, сумерки давно окрасились в бледно-розовый, а они всё стоят — две белых высоких фигуры на фоне разгорающегося рассвета. Макс поворачивает голову, смотрит тяжёлым, уставшим взглядом. Сейчас слова и не нужны. В глазах Шурф без труда читает: «И что теперь делать?» — Придумаем, — тихо отвечает он, ни на секунду не сомневаясь, что так оно и будет. Рано или поздно, так или иначе. Лонли-Локли предлагает разделить сон. Макс, конечно, соглашается. Оба почти уверены, что увидят Шамхум, или пустынные пляжи, или старый английский парк неподалёку от кофейни Франка — но выходит иначе. Тёмные, почти чёрные гладкие ветви причудливо изгибаются, превращаясь в идеальные сиденья. Листва прозрачная, словно стеклянная — но шуршит, как страницы новой книги, при каждом дуновении ветра. Земля так далеко, что её и вовсе не видно. Любимый сон Шурфа. Здесь всё пропитано спокойствием — в этом сила этого места. Всё, кроме Макса. Он, как всегда, совершенно беспокоен. В этом, наверное, его сила. Он поначалу совсем растворяется в ощущениях. Пугливо смотрит вниз, в густеющую темноту, потом вспоминает, что давно уже не боится высоты, смеётся звонко. Восхищённо смотрит на листву, гладит её — ветки льнут к нему, как котята. Шурф наблюдает за этим и улыбается. Невозможно не улыбаться. Но идиллия рушится резко и с грохотом. Точнее, со странным скрипом, который срывается с губ Макса, когда тот поворачивается и пытается что-то спросить. Услышав этот звук, он резко закусывает нижнюю губу — кажется, до крови, закрывает глаза и шумно выдыхает. Даже во сне. Он не может говорить даже во сне. Лонли-Локли протягивает руку в попытке успокоить, но ладонь проходит сквозь пустоту безо всяких препятствий. Макс исчез. Проснулся. Всем известно, что люди, которые делят один и тот же сон, просыпаются одновременно. Шурфу же известно, что Максу на такие законы просто плевать. Он просыпается тут же, но в спальне уже пусто — и слишком светло, ведь, по его прикидкам, прошло всего около получаса. Что ж, очевидно, куда больше. Максово желание побыть одному способно сбить чувство времени кому угодно. Лонли-Локли поднимается, не торопясь одевается, решая попутно, стоит ли оставить Макса в покое. В конце концов делает вывод, что оставлять морально нестабильного человека без всякой возможности позвать, в случае чего, на помощь — точно не стоит, и встаёт на след. Максу от такого ничего не сделается — проверено на практике, а искать его наугад слишком долго. Тёмный Путь ведёт в одну из множества пустующих комнат Мохнатого Дома. Макс сидит на полу, скрестив ноги, смотрит в стену. Вокруг него почему-то всё в пыли — впрочем, подойдя ближе и сойдя со следа, Лонли-Локли понимает, что это не пыль, а серебристый пепел. Обычное последствие воздействия на некрупные предметы восьмой ступени Чёрной магии. Он подходит, кладёт руку на плечо — Макс вздрагивает и оборачивается. — Что это? — тихо спрашивает Шурф, указывая взглядом на посеревший ковёр. Макс вдруг криво ухмыляется, запускает руку под лежащую рядом подушку, и через мгновение достаёт какую-то книгу. Пару секунд вглядывается в обложку — а потом как-то резко сникает, опускает книгу на колени, роняет голову на руки. Лонли-Локли понимает сразу же. И не знает, что говорить. Макс не глядя заносит ладонь над красноватой обложкой, но буквально в миллиметре отдёргивает назад, а затем осторожно кладёт снова, но книга не рассыпается пеплом, как её многочисленные предшественницы, а остаётся лежать. Продолжая закрывать лицо одной рукой, он протягивает книгу Шурфу. Тот прячет её в пригоршне, даже не взглянув, но в знак благодарности слегка сжимает пальцы на Максовом плече. Несколько дней сливаются в один, оставляя в обычно безупречной памяти Лонли-Локли лишь бессвязные обрывки. Джуффин снова приходит без предупреждения. Усыпляет Макса, забирается к нему в память в попытках понять, что же всё-таки произошло. Образы сплетаются в воздухе — Лонли-Локли смотрит внимательно, старается ничего не упустить. Макс появляется в тёмной крохотной комнате, держа Нумминориха за руку. Оглядывается, замечает у стены кровать, где, свернувшись клубком, лежит человек. Подходит к нему — очевидно, с намерением разбудить, как и десяток других сновидцев до этого. Только этот человек не спит. Вскакивает молниеносно, перехватывает уже сложившиеся для щелчка пальцы, заламывает руку. Нумминорих дёргается, чтобы помочь, но нечеловеческая сила отбрасывает его назад, и он тут же исчезает. Ни Великий Магистр, ни Господин Почтеннейший Начальник никогда не слышали о том, что человека можно вытолкнуть в Хумгат. Можно заманить, или, в крайнем случае, затащить вместе с собой за шкирку — один из них поступал так много раз. Оба молча переглядыааются и думают о том, что Нумминориху, скорее всего, несказанно повезло — любой человек, не связанный обетом Лаллориха, вряд ли бы выжил с теми травмами, что ему нанесло это падение. Макс удивлённо выдыхает — он не привык встречать сопротивление, но почти сразу хмурится и спрашивает, поворачивая голову к тщедушному на вид пареньку: — Ты что с ним сделал? — Просто прогнал незваных гостей, — он невинно ухмыляется и отпускает Макса. Только тот по-прежнему не может пошевелить руками. Обеими. Лонли-Локли хмурится. Он слышит в голосе сновидца две вещи — безумие и силу. И с тем, и с другим он знаком лично. И прекрасно знает, чем грозит такая смесь. — Значит, всё-таки ты действовал вполне осознанно, — тихо говорит Макс. — Отлично. И что ты хочешь? — Хочу? — парня, кажется, этот вопрос застаёт врасплох. Он неуверенно запускает руку в спутанные волосы, а затем резко кривится. — А ты хотел сказать мне, что я хочу, да? Но не успел. Бедняжка. Макс открывает рот, чтобы что-то сказать, но чужая ладонь накрывает его губы быстрее, чем он успевает понять, когда её обладатель смог оказаться так близко. — Хватит тебе трещать, — шипит, забрызгивая капелками слюны свою же ладонь, впивается пальцами — Макс заглушенно мычит. — И что мне с тобой делать? Он отступает на шаг, но продолжает держать руку. Другой забирает Максову ладонь из-за спины и поднимает перед глазами — рука двигается неестественно, как у шарнирной куклы. — Какая же мерзкая у тебя магия, — нахмурившись, проводит пальцем по ладони. — Человеку не должно быть позволено решать судьбу целого Мира одним словом. Да и другого человека. Но ничего. Мы это решим. Парень шепчет себе под нос какое-то неизвестное заклинание — ладонь начинает едва заметно светиться голубым. Затем перемещается на лоб — Макс зажмуривается и мычит в ладонь, кажется, от боли. — Ну как тебе? — отходит с самодовольной ухмылкой, смотрит победоносно. Макс хмурится, открывает рот — с губ срывается лишь жалкое, хриплое «А». — Не нравится? Ну что ты. А ты думаешь, тем, чью волю ты подчиняешь, это нравится? Теперь посмотрим, как... Договорить парень не успевает. Падает замертво. На щеке слегка дымится чёрное пятно. Макс срывается с места. Лонли-Локли отворачивается. Он достаточно видел, как людей разрывают голыми руками, и достаточно разрывал сам. Но сейчас ему совершенно не хочется на это смотреть. Сотофа принимает их в своей беседке. Сочувственно качает головой, наливает камру. Осматривает Макса, улыбается, говорит что-то про смешных мальчишек и их не менее смешные проблемы. Помочь, конечно, отказывается наотрез. Абилат приходит ещё несколько раз, но ничего нового сказать не может. Как и Джуффин. Нумминорих просыпается лишь через пять дней — Лонли-Локли узнаёт об этом, когда леди Хенна по его просьбе присылает ему зов, и передаёт новость Максу. Тот подрывается и исчезает — лишь на мгновение, а потом появляется вновь, словно и не уходил. Кажется, он снова рушит все законы Мира — невозможно уйти Тёмным Путём, передумать по дороге и вернуться обратно, но Шурф уже давно перестал удивляться его выходкам. Он почти сразу понимает, в чём дело. Подходит, позволяет вцепиться в свой локоть и утянуть за собой. — Ох, сэр Шурф... Давно не виделись, — нюхач полулежит на целой горе подушек и выглядит крайне уставшим, несмотря на полдюжину дней сна, но тон у него, как и всегда, весёлый и лёгкий. — Макс тебя, наверное, от дел оторвал. Ума не приложу только, зачем. — Рад, что ты очнулся, — Лонли-Локли делает шаг вперёд, высвобождая руку из цепкой Максовой хватки, а тот, как привязанный, тут же вновь оказывается рядом. — А что касается причин моего присутствия... Он на секунду умолкает, бросая короткий вопросительный взгляд на Макса — хочет понять, сколько тот готов рассказать своему ученику. Нумминорих неожиданно зажмуривается и морщит нос, а потом восклицает: — Да, точно... Хенна мне рассказала... Грешные Магистры, как же плохо у меня соображает голова! Правда, Абилат сказал, что это нормальные последствия такого количества заклинаний, но всё-таки жуть как непривычно. — То есть, ты уже в курсе? — В курсе. Ужасно вышло, Макс, — он становится непривычно серьёзным. — И мне очень жаль, что я ничего не успел сделать. Надо было это предвидеть. Макс смотрит на него с тоской и каким-то смирением, а рукой нашаривает предплечье Лонли-Локли и слегка сжимает. — В этом совершенно нет твоей вины. Макс — твой учитель. Вся ответственность за тебя и за себя самого лежит на нём. В особенности — в других Мирах, — он мягко произносит совсем не свои слова. «Я не считаю, что ты в этом виноват», — умолкнув, он сразу сообщает Максу. Макс лишь слегка качает головой. Так считаю я. Спасибо, что понял. Спасибо, что сказал за меня. — Сэр Абилат уже видел тебя после того, как ты пришёл в сознание? — эти слова Шурф говорит уже от себя. Они никогда не были особо дружны с Нумминорихом, но он вовсе не был ему совсем безразличен. — Конечно. Хенна не сразу позвала Макса. Сначала меня час исследовали, как какое-то неведомое чудовище, сказали, что мне уже можно — и даже нужно — двигаться, потом Хенна ещё рассказывала мне, что вообще произошло... Я же не помню ничегошеньки, — Нумминорих вздыхает. — Даже сэр Джуффин уже приходил. И уже пригрозил вернуть меня на службу через день. Правда, после того, как Хенна кинула в него подушкой, он сжалился и дал мне целую дюжину дней отпуска. Макс тихо хмыкает и улыбается — криво, но искренне, и Лонли-Локли вдруг отчётливо понимает, что за какие-то несчастные полдюжины дней успел соскучиться по этой улыбке. — Двигаться, я смотрю, ты не торопишься, — слегка укоризненно замечает Шурф, выражая своё собственное беспокойство Максовыми словами. — У меня, конечно, почти нет опыта в исцелении множественных переломов, но если сэр Абилат сказал, что это необходимо, то тебе, пожалуй, стоит хотя бы попробовать. — Вообще-то, я... — Нумминорих запинается, а затем тихо бормочет: — Да страшно просто. Я же, собственно, ничего не чувствую. Ни рук, ни ног. Меня, конечно, заверили, что это нормально, и пройдёт вместе с движением, но... Почему-то всё равно кажется, что стоит попробовать — и ничего у меня не получится. А пока не пробую, ничего как бы и не случилось. Макс фыркает, закатывает глаза, отрывается наконец от друга и подходит к куче подушек, неловко пошатываясь на мягком полу. Склоняется, протягивает руку, заглядывает Нумминориху прямо в глаза, но не трогает его, хотя мог бы просто схватить и поднять. Иногда его представления о свободе воли казались Лонли-Локли по меньшей мере странными. Но сейчас он понимает его решение. Нумминорих смотрит на руку очень долго. Потом зачем-то закрывает глаза и медленно поднимает свою. И как только касается Макса, осознаёт, что всё получилось — вскакивает резко, и поверить почти невозможно, что лежал ещё совсем недавно весь переломанный, а потом и вовсе кидается Максу на шею. Тот резко выдыхает, покачнувшись, а потом обхватывает руками спину ученика — аккуратно, словно боясь снова причинить вред. — Сэр Шурф что-нибудь придумает, — тихо бормочет Нумминорих. — Или Джуффин. Макс ему верит. Они возвращаются в Резиденцию пешком, накинув простейшую завесу невидимости одновременно, не сговариваясь. Лонли-Локли уже и не помнит, когда в последний раз у него было несколько свободных дней подряд. Нет, он, разумеется, не в отпуске — проводит ежедневные занятия с Младшим Магистрами, контролирует соблюдение распоряжений секретарями, несколько раз садится за документы, — но всё это ни в какое сравнение не идёт с тем распорядком дня, который стал таким привычным в последние полгода. Обещание леди Сотофы присмотреть за Орденом — не пустой звук. Всё внезапно освободившееся время он проводит за чтением. Поначалу перерывает всю Орденскую Библиотеку, потом — достаёт какие-то совсем уж редкие знахарские книги из разных уголков Мира, даже в Невидимую Библиотеку наведывается. Ничего хоть сколько-то похожего на то, что произошло с Максом, не обнаруживается. Макс ходит за другом хвостиком, сидит в углу молча, наблюдает. С каждой аккуратно закрытой книгой сникает. Виду не подаёт, конечно. Но что Лонли-Локли какой-то вид, когда он в глаза может взглянуть — и там всё горящими буквами выжжено? Джуффин тоже пытается помочь, как может. Он, конечно, по библиотекам не ходит, зато снова наведывается в тот мир — разузнать побольше о той магии да в целом о том, как всё там устроено. «Занятное место, Шурф, очень занятное, — голос бывшего начальника раздаётся в голове безо всякого предупреждения, но Лонли-Локли уже привык, поэтому спокойно откладывает очередную книгу в сторону под внимательным взглядом Макса. — У них каждый первый обучен магии, да так круто, что любой из наших мятежных Магистров удавился бы от зависти, только вот ребята твёрдо убеждены, что использовать магию можно только во сне; а наяву — исключительно знахарям и только в том случае, если человека иначе никак не спасти». «Это закон или некий всеобщий внутренний запрет?» — интересуется Лонли-Локли. «Скорее, второе... Законы, как мы с тобой оба знаем, нарушаются на раз два. А вот такие запреты...» «И всё же, напавший на Макса этот запрет нарушил». «А вот тут начинается самое интересное. Я, видишь ли, нашёл, с кем поговорить. Оказывается, наш парень был знахарем. Пару лет назад один из его пациентов умер, не дождавшись разрешения комиссии по этике на использование магии наяву. Он на этой почве, понятное дело, свихнулся, уволился, стал затворником жить. И, видимо, начал буянить в сновидениях. В одном таком увидел Ехо, ну а дальше — ты и сам знаешь». «Получается, никто не заметил его безумия? И не пытался вылечить?» «Если бы. Все знали. Но комиссия сочла это недостаточной причиной для исцеления с помощью заклинаний, а без помощи заклинаний мозги вправить ему не смогли. Поэтому просто отпустили с миром». «Бред какой-то», — искренне говорит Лонли-Локли после небольшой паузы. «Да уж... давно не видел реальностей с такими идиотскими законами. Даже думал сначала, что меня разыграть решили. Но, к сожалению, нет. Они действительно все такие дураки. Целый мир безнадёжных обормотов. Если Лойсо всех нас так видел... что ж, теперь я его, наверное, понимаю». «Там никто не знает, как помочь Максу?» «Сказали, что магией ему точно не помочь, — Джуффин делает долгую паузу, и Лонли-Локли невольно представляет, как тот набивает трубку. Затем наконец продолжает: — И больше ничего. Они даже не знают, как он это с Максом сделал. Говорят, никогда не слышали о подобном. А что взять со свихнувшегося знахаря? Конечно, ему изобретательности не занимать...» «Понятно, — прерывает его Шурф, — то есть, полезной информации у вас нет». «По-моему, Макс на тебя плохо влияет. Не помню, чтобы за тобой водилась привычка перебивать. Впрочем, ты скорее прав. Просто в нашем случае любая информация лучше, чем никакой. Может, ты придумаешь, что с ней делать». Не дождавшись ответа, Джуффин исчезает из его головы. Лонли-Локли откидывается в кресле и позволяет себе устало провести руками по лицу, глядя куда-то в пустоту. Макс подходит ближе, садится напротив, кивает в сторону раскрытой книги перед ним. Шурф лишь качает головой. Ответом ему становится глухой стук — это Макс бессильно роняет голову на стол. Поднимать не спешит. — Если, опираясь на те системы знаний, в которых обучались знахарству и я, и сэр Джуффин, и даже сэр Абилат, мы приходим к выводу, что с тобой всё в порядке — но при этом мы точно так же понимаем, что это не так, — значит, нужно принять новую систему знаний, — помедлив, говорит Лонли-Локли. Макс поднимается, смотрит вопросительно. — Возможно, стоит начать с изучения знахарства твоего мира, — замечая, как Макс презрительно поджимает губы, Шурф спешит пояснить: — Да, ты там, возможно, никогда не рождался. Хотя, конечно, тоже спорный вопрос. Но в любом случае, долгое время ты так думал, поэтому будет логичным предположить, что мы можем найти хоть какие-то ответы в книгах твоих соотечественников — реальных или иллюзорных. Макс скептически фыркает, откидываясь на спинку кресла. — У тебя есть другие предложения? В ответ Лонли-Локли получает лишь озлобленный взгляд. Впрочем, уже через секунду искры гнева гаснут, оставляя тлеющую печаль. Макс слегка склоняет голову к левому плечу. Извиняется. Шурф встаёт, огибает стол, подходит к креслу для посетителей вплотную и протягивает руку. На ташерском пляже тепло и совершенно пусто. Вообще-то, Ташер — страна небольшая, и в хорошую погоду всё побережье заполнено людьми, но Макс хочет побыть сам с собой, и Мир не может противиться его желанию. Присутствие Шурфа его желанию совсем не противоречит. С ним он всегда как с самим с собой. Только лучше. Оба не знают, сколько часов они просто сидят на песке, курят и пьют какое-то кислое, но единственно подходящее ситуации вино. Но бледное солнце уже успевает подползти ближе к воде, окрасив волны в золотистый, когда Макс наконец допивает последний глоток из бутылки и запускает руку под полу лоохи. А через секунду протягивает Шурфу книгу, не глядя на обложку. Тому достаточно опустить глаза лишь на мгновение, чтобы прочесть крупные красные буквы. Подняв глаза, он снова натыкается на вопросительный взгляд. Сейчас Макс спросил бы, подходит ли книга. И, конечно, не ограничился бы тремя словами, да и тремя фразами — не факт; но взгляд — совершенно иное дело, он куда более лаконичен. Лонли-Локли от такой лаконичности не по себе. Он никогда не мог подумать, что может предпочесть болтовню разговорам по делу. Оказалось — может. Только вот в этот раз выбора нет. И неизвестно, появится ли вновь. — Пойдёт для начала, — кивает он и слегка улыбается, пряча книгу в пригоршне. — Мне надо вернуться. Пойдёшь со мной? Задавать этот вопрос как минимум бесполезно, а как максимум — попросту глупо. Макс кивает и поднимается с песка, под укоризненным взглядом отряхивая лоохи как можно тщательней. А дальше — всё по новой. Книга за книгой Великий Магистр погружается в чужое, непривычное знахарство, анатомические атласы постепенно сменяются узкоспециализированными учебниками. Нейронауки кажутся Лонли-Локли куда запутанней, чем тысячелетние философские трактаты. Через дюжину дней почти беспрерывного изучения строения мозга он всё ещё не понимает и половины. Макс неотрывно наблюдает за ним, доставая по первой же просьбе новые книги, чай с ромом и сигареты. Поначалу доставать конкретные книги ему удаётся с большим трудом, но постепенно он привыкает к новому способу мыслить, и почти перестаёт вытягивать не пойми что. Правда, иногда среди очередной стопки учебников по нейробиологии оказывается «Колобок» или и вовсе религиозные брошюры, но уже совсем не часто. Каждый день становится похож на предыдущий, и для Макса это стало бы настоящей пыткой, если бы не надёжное плечо рядом. — Удивительно, как досконально в твоём мире принято изучать строение человеческого тела, — говорит Шурф, откладывая очередную стопку табличек с записями в сторону. — В нашей культуре мозг — это мозг. Знахари учатся тонко чувствовать сознание, но при этом почти не разбирают его строение, ведь совершенно очевидно, что у каждого человека оно работает по-разному. А ваши учёные, кажется, помешались на физических характеристиках каждой клетки. Причём в буквальном смысле. Это крайне занятно. Макс фыркает, сидя на полу возле великомагистерского кресла. За прошедшие несколько дюжин дней он, конечно, не смиряется со своим положением, но почти привыкает, и почти перестаёт бессильно бить кулаками по первой попавшейся стене, странно мычать, забывшись. Только чем дальше, тем больше он становится похож на Шурфова кота. Он засыпает, прижавшись к нему лбом, он сидит прямо возле его кресла, отказываясь перебраться даже просто напротив, и, что совсем уж на него не похоже — постоянно касается. Ехо — город, словно специально созданный для нетактильных людей. Здесь не касаются друг друга, приветствуя; здесь каждое прикосновение к другому человеку — серьёзный жест; и даже влюблённые, как правило, за пределами спальни ограничиваются нежными взглядами. Макса всегда это устраивало. Он никогда не кидался на друзей с объятиями — такое было, скорее, в духе сэра Мелифаро; легко и с большим удовольствием принял новую для себя форму знакомства. Но теперь, оставшись без привычных способов коммуникации, он стал вести себя совершенно иначе. Сжимает жилистую ладонь, ещё недавно почти всегда скрытую в рукавицах, чтобы спросить, когда он закончит с делами. Подходит сзади, кладёт руку на плечо, чтобы заставить закончить с делами и пойти спать. Целует жёсткую линию челюсти, чтобы сказать спасибо. Лонли-Локли ничему не удивлён. — Наверное, я знаю, что с тобой. Не удивлён тому, что Макс поднимается, садится на подлокотник, перекидывает руку через плечо — для равновесия. Спокойно читает Малое заклинание Призыва — из нового стеллажа в углу кабинета медленно приплывает один из анатомических атласов, ложится на стол и раскрывается на странице со строением головного мозга. — Это — центр Вернике, — ноготь, исчерченный рунами, движется к височной доле, обводит небольшую область, заштрихованную жёлтым. — Один из двух главных речевых центров мозга, обеспечивающий понимание устной и письменной речи. Значит, его работа нарушена частично. Макс слегка сжимает пальцы на белой ткани Мантии. — Но основная проблема должна заключаться тут, — переместившись левее, ноготь постукивает по голубой области. — Центр Брока, отвечающий за формирование и координацию речевой моторики. Про Безмолвную речь, разумеется, здесь не сказано ни слова, но это и не так важно. Важно то, что такие нарушения работы речевых центров — не уникальное явление. Если я правильно понимаю, в твоём случае это называется афазией. И, что ещё важнее — с этим можно справиться. Лонли-Локли слышит шумный выдох у себя над ухом, а через несколько секунд чувствует, как его придавливают к креслу — это Макс падает на него, обнимая так крепко, что кости трещат. — Но пока я не знаю, как конкретно с этим справляться, — глухо бормочет куда-то в острую ключицу Шурф, даже не пытаясь сопротивляться. Макс слегка отстраняется, смотрит очень серьёзно. А потом снова наклоняется и медленно, очень осторожно касается губами лба у самой линии роста волос. Я верю в твою гениальную голову, Шурф. Лонли-Локли ничего не остаётся, кроме как поверить в свою гениальную голову тоже.