Шесть шагов друг к другу

С каждым шагом темнота вокруг сгущалась, но не только из-за отсутствия освещения. Что-то глухое, недосказанное шло следом за шиноби Листа. Предчувствие беды пряталось в шорохах, звучало в эхе их шагов, ощущалось в чужих остатках чакры, которая будто цеплялась за кожу. Какаши шел чуть впереди, не оборачиваясь, и чувствовал, как привычная стена отчуждения в нём начинает давать трещины. Он привык быть тем, кто не говорит. Она — та, кто не спрашивает. Но в этой тишине, среди стен, помнящих отчаянные крики и мольбы, любое молчание звучало громче слов. — Здесь… не должно быть никого, — пробормотал он, скорее себе. Когда-то здесь творили невозможное, запретное, за гранью понимания. Теперь — остались только пустота, покореженные операционные столы, надломленные колбы и сырой запах гнили, намертво вбивающийся в ноздри. Может, по этой причине Какаши и по сей день не переносил Орочимару? Не мог оправдать все ужасы, которые ученый-саннин творил с людьми? Добровольно или насильно — разницы нет. — Не должно… Но кто-то здесь был, — уверенно ответила Сакура, наклоняясь к пыльному полу, прислушалась к отголоскам незнакомой чакры. — И он был в ярости. — Судя по характеру следов, кто-то регулярно буйствовал, — тихо произнес Хатаке, анализируя. — Может, не последователь, а наоборот — ненавистник Орочимару? Такие разрушения… — …Мог оставить только тот, кто потерял все. Какаши остановился, не ожидав таких слов от Харуно. В ее неподвижном взгляде было что-то, чего мужчина раньше не замечал. Или может, не хотел замечать, как она перенимает чужие эмоции и судьбу на свои плечи. Она… думала о Саске? Неудивительно. Какаши тоже подумал о нем. Как не думать об Учихе — человеке, который большую часть сознательной жизни прожил в желании отомстить: за себя, за семью, за брата, и практически никогда — защитить, уберечь, полюбить… Неужели такой пример он подал своему ученику? Он, Какаши Хатаке: отстраненный и эмоционально закрытый мужчина, что прячет симпатию так глубоко, что порой и сам начинает сомневаться в том, что все еще имеет сердце… Одно казалось ему странным — Сакура была непохожа на себя. За все время, что они урывками проводили вместе за последний год, не было ни одного слова о Саске… В былые времена в ее меланхоличном взгляде всегда было место для далекой нежной любви. Сейчас в ее глазах были лишь опустошение и тихий огонь, тлеющий в самой глубине зрачков. Так горит костер, в который давно перестали подкидывать дрова — огонь, что вот-вот потухнет. Навсегда. Неужели они… — Кажется, здесь лежит чей-то дневник, — внезапно окликнула его девушка из соседнего помещения. — Какаши? Он нашел ее с химсветом в руках. Девушка напряженно вглядывалась в обрывочные записи так внимательно, словно хотела найти в следы чего-то. Или кого-то? — Чей он? Вышло более эмоционально, чем он хотел. — Не знаю, — она бросила короткий взгляд на мужчину. — Он выглядит не таким старым, как остальные документы. Да и пыли здесь меньше, будто комнату пытались держать в чистоте. Она начала читать вслух, начиная с первой странички:

***

«Я согласился. Неважно, что говорил клан… Неважно, что говорила она. Если я стану сильнее — они больше не будут смеяться! Я точно смогу её защитить, больше не будет страха. Я смогу быть кем-то… Орочимару… кажется надежным… Он рассказал, как можно стать сильнее. В такие короткие сроки, о которых… только мечтают! Это подарок судьбы… Она точно обрадуется. Нам больше не придется…» Страница 1.

***

— Кажется, эта запись самая старая, — задумчиво произнес Хатаке, следя больше за Харуно, чем за содержимым дневника. — Понятно, о каком клане речь? — Нет, видно очень плохо, — вздохнула Сакура, пролистывая немного вперед. — Кто-то вел записи с самого первого дня в качестве подопытного Орочимару? Удивительно, что сохранилось хоть что-то. Может… Не договорив, девушка остановилась на полуслове. Какое-то время она молча изучала текст, и Хатаке заметил, как мелко подрагивают ее пальцы. — Какаши… Дальше, кажется, все становится хуже…

***

«Её глаза… Уримэ. Они стали другими. Она боится меня. Говорит, я уже какой-то другой. Но я делаю всё ради неё. Ради нас! Клан должен признать… Я все тот же… Только стало… хуже… Временами тяжело контролировать… Сила… ее цена так велика?» Страница 5.

***

Уже не комментируя, Харуно перевернула еще несколько страниц: на ее лице застыло выражение молчаливого ужаса. Меньше всего она хотела, чтобы эти жуткие записи увидел кто-то еще. Запрещенные техники и недоступное знание — всё это приносит только страдания. В истории незнакомца сила, полученная от Орочимару, как ни странно, сделала его слабее. Негативные симптомы усиливались, и кажется, метка не прижилась. Некто все чаще жаловался на провалы в памяти, отчуждение от окружающих, ссоры с семьей… Он, кажется, уже и забыл, зачем всё начинал. Когда он смотрел в зеркало, то кого он видел — человека или чудовище? Или может — только разбитые воспоминания и сбитые в кровь костяшки. Осталось ли в нем хоть что-то нормальное? Неужели такова судьба человека, который потерял самого себя… Параллели с Саске становились все более очевидными и пугающими. Харуно в волнении поджала губы… Она попыталась представить, какой ураган бушевал в его душе, но не смогла. Как бы ни хотела, она не могла понять его — словно читала книгу на незнакомом языке, не зная букв. Если даже влияние тьмы Орочимару не было так сильно, то… Насколько же глубокой была тьма самого Саске? Последние страницы дневника впитали такую тревогу и отчаяние, что Сакуре невольно становилось плохо…

***

«Я не хотел. Я не хотел. Я не хотел… Я не хотел… Клянусь. Она просто… оказалась рядом. Когда… случилось. Я… Я! Я не чувствовал себя! Я только… очнулся, и всё было в крови. Мои руки, ее руки… Ее лицо? Это она или это я… Как же тихо она лежала… тогда… Я! УРИМЭ! Я!..» Страница 13.

***

Эта запись была последней. Все страницы после вырваны, словно ненужный хлам. Почерк под конец настолько неразборчивый, словно его писали не рукой, а огромной лапой. Заляпанная кровью последняя страница говорила за себя о том, что произошло с владельцем дневника. Хатаке не находил слов: ни для Сакуры, ни для самого себя. Что-то до боли знакомое было в чужих обрывочных мыслях. Глубинный страх Какаши потерять всех близких — будто он всегда предчувствовал, что такое может повториться, стоит ему ослабить контроль. Стоит ему стать чуть более счастливым, как… Трагедия стучалась в его дверь, как голодный нищий в монастырь. Перед глазами возникла Рин… Ее выражение лица перед смертью: та улыбка простила ему все. Отчего же, спустя столько лет, Какаши не мог честно ответить себе: это он ее убил или же она его… Сколько времени нужно, чтобы двинуться дальше? Если бы последними словами Рин были проклятия, стал бы он таким же, как автор дневника? Хатаке не знал. — Какаши? Смотри… Рука Сакуры указала на стену комнаты, на поверхности обнаружились глубокие полосы словно от огромных когтей и крупная размашистая надпись: «ОНА… ОЖИВЕТ…» — Что же здесь произошло… Чтобы написать такие строки, я… Сакура запнулась на середине предложения, застыв перед надписью. Противоречивые чувства захлестывали ее. Она не привыкла жалеть своих противников, так как не жалела и себя. Но став старше, девушка все больше начинала задумываться над тем, что чувствуют и чего желают другие люди. Мир, в котором она была замкнута на любви к одному человеку, расширился настолько, что она уже не понимала — где ее эмоции, а где — чувства другого человека. Может, именно эта путаница и сподвигла ее на изучение клинической психологии? Она все сильнее осознавала, насколько тяжело быть такой эмпатичной, как Наруто. Впускать в себя чужую боль и сомнения — уже достаточно тяжело, чтобы сломаться самому. Может поэтому… темноту Саске она впустить так и не смогла. Какаши стоял так же молчаливо. Казалось, что он думал о том же. — Идем, — сухо произнес он и вышел из комнаты первым. Ему казалось, что он не шел. Он бежал. Тень прошлых сожалений гнала его подальше. От этих воспоминаний пахло… смертью и горькими слезами. Как назло, запахи, которые Хатаке ненавидел больше всего, навязчиво въелись в одежду — теперь от них не избавиться. Еще одна поломанная судьба. Но разве это удивительно? Сколько таких повидал на своем веку и не сосчитать… А его собственная жизнь сильно отличается? Потерять всех, кто был дорог и стоять на пепле чужих костей — судьба, которую принимали многие шиноби. Кто-то с яростью, кто-то с сожалением, а кто-то — с облегчением, что больше не сможет почувствовать боль. Иронично… Но дорогой человек всегда появляется в тот момент, когда не готов больше никого терять.