Избалованная девица

С тех пор, как герцог Бофор провез своих гостей по Редклиффской дороге, прошло две с лишним недели. Первое время Энн все чудилось, что в дверном проеме появляется стройная фигурка в малиновом берете и смотрит на нее с немым укором. Или с отцовской снисходительной усмешкой. Или, всего хуже, с сочувствием и жалостью. Потому что тогда Лиззи возьмется ее спасать, а ее спасать не надо! А главное, все узнают, кто она такая на самом деле. И все будет кончено... Но дни шли, никто не являлся, и тревога постепенно притупилась. Жизнь вернулась в привычную колею. Рынок, готовка, подача, уборка, капризы Фанни, рассудительность Джонни, и, конечно, Том — всегда на месте, невозмутимый, надежный, готовый вмешаться и защитить. И вспоминать она теперь старалась хорошее. Комнату, в которой они жили в Плимуте сразу после приезда. Настоящую комнату — с кроватью, ночным столиком и камином. Правда, столик шатался, камин был величиной с конуру, а ноги Тома свисали за край кровати, но это была комната! С дверью, которую можно запереть на ключ. Хотя два шиллинга в неделю было, конечно, дороговато. Первые дни прошли как в забытьи. Том уходил по каким-то своим делам, она оставалась одна, запирала дверь и просто сидела на кровати, глядя в окно на задний двор с покосившимися сараями, на верёвки с бельём, на полоску неба между крышами. Потом начала прибираться: передвинула столик, повесила на гвоздь шинель Тома — серую, грубошерстную, до колен, — а на спинку стула аккуратно накинула своё коленкоровое платье из французского госпиталя. И яростно вымыла пол — благо, в госпитале научили, как обращаться с ведром и щёткой. Хозяйка, сержантская вдова, говорила с ней ласково, и, похоже, жалела: такая молоденькая, а уже хлебнула солдатской доли... Знала бы она, чего Энн хлебнула на самом деле! Потом настал день, когда Том вернулся домой и сказал: — Всё, отслужил. Назначили шиллинг в день. За отсутствие взысканий и безупречную службу. И криво усмехнулся. Она быстро прикинула. Шиллинг в день — это чуть больше восемнадцати фунтов в год. Жить можно! В Лонгборне Хилл платили и того меньше, а ведь та была домоправительницей. Правда, там ни нужно было ни о еде думать, ни за жильё платить. Здесь придётся — но он же не бросит? Раз взял с собой, привёз через море, поселил как жену? Том, словно угадав её мысли, сказал: — Не бойся, проживём. За казенным шиллингом только калеки ходят. Я каждый квартал в очереди маяться не собираюсь. Голова и руки, слава Богу, на месте. И поманив ее к себе, сел на край кровати. Она уже приготовилась устроить обычное представление с тихими вздохами и приглушенными стонами — громко кричать в приличном доме она стеснялась, но он вдруг достал из-за пояса кожаный мешочек, с которым никогда не расставался, даже во сне. Развязал тесемку и вытащил круглые золотые часы с расписным эмалевым циферблатом и тяжелую печатку с распахнувшим крылья хищным орлом и чьим-то витиеватым вензелем. Еще один небольшой сверток, плотно завернутый в тряпицу, он просто ощупал и тут же спрятал обратно. — Попался один франт под Витторией, — сказал он спокойно. — Снял с него. Продам — и заведём трактир. Так что будешь трактирщицей. «Я — трактирщицей?» — ошеломлённо подумала Энн. Она с солдатской похлебкой-то толком не справлялась, а тут придется кормить других. Но согласно кивнула. Раз он решил, значит, она справится. И справилась, хотя, понятно, не сразу. Через пару месяцев горошница перестала подгорать, тесто — убегать, а чистка рыбы из мучения превратилась в привычное дело. Так оно и пошло. Том ей потом уже сказал: "Я тебя тогда пожалел. Ты была как котенок, которого бросили в бочку с водой: мокрый, тощий, в глазенках ужас — за что? Но бьет лапками изо всех сил. Я и подумал — такая выкарабкается. И не ошибся". И добавил, прищурившись: "Ну, и грудь у тебя всегда была загляденье, и задница — что надо". И шлепнул зардевшуюся Энн по этой самой заднице. А теперь они живут не хуже других: преподобный Шелби всегда отвечает на ее поклон, а констебль Хиггинс в их трактире и вовсе завсегдатай. И чтобы все это рухнуло по прихоти богатой дамы, которая когда-то звалась ее сестрой? * * * Этот человек пришел в разгар обеда, когда народу в "Приюте солдата" было битком. Энн вышла помочь Джексону и Милли, которые не успевали разносить полные миски с жарким и собирать пустые. Ничего особенного в нем не было. Высокий, широкоплечий, с военной выправкой — таких отставников в Бристоле хватало. Сюртук на нем был добротный, но сильно поношенный: на манжетах ткань потерлась, а пуговицы неровно блестели, как бывает, когда их меняют по одной по мере надобности. Сапоги тоже были разношенные, потускневшие от дороги. Лицо загорелое, с сетью мелких морщин вокруг глаз и спокойным внимательным взглядом. Наверно, торговец — вечно в пути по каким-то делам. Вот только чем торгует? Он сел на самый конец стола, заказал жаркое и кружку тёмного пива, и принялся есть неторопливо, как человек, у которого наконец-то выдалась передышка. Что-то подтолкнуло Энн подойти и спросить, все ли в порядке. Он спокойно кивнул и пристально посмотрел на нее — словно сравнивал с кем-то или прикидывал что-то в уме. Когда он доел жаркое, она снова подошла, чтобы забрать миску, хотя это было обязанностью Милли. И тут он, все также оценивающе глядя на нее, негромко сказал: — Миссис Купер, дочь старой хозяйки вашей матушки гостит в Бэдминтоне и хочет с вами встретиться. Буду ждать вас в карете послезавтра в шесть утра у церкви Святого Михаила. У Энн разом пересохло во рту и ослабли ноги. Она еле нашла в себе силы, чтобы кивнуть. — Скажете, что к миссис Дарси, — добавил он ровным голосом, встал и направился к стойке, где сидел Том, чтобы расплатиться. Энн осталась стоять у стола, сжимая в руках грязную пустую миску. В голове крутилась только одна мысль: "Миссис Дарси? Она вышла за мистера Дарси?"