Осень в стиле кинцуги

Животные, птицы и насекомые способны навести на правильные мысли. Если я сомневаюсь, как поступить, я спрашиваю себя: «А что бы на моём месте сделал хорёк?» или «А как бы в подобной ситуации поступила саламандра?». И обязательно нахожу верный ответ.

Гейл Ханимен, «Элеонор Олифант в полном порядке»

Тэхён проснулся в несусветную для своего выходного рань и сладко потянулся в постели. Наверное, когда чего-то очень ждёшь и мечта уже стоит на пороге, будильники становятся ни к чему. Радостное волнение захлёстывает ещё во сне, и мозг сам подаёт сигнал, что рассвет уже наступил. Что настало наконец-то желанное, совершенно потрясающее утро новой жизни. И как бы Тэхён не пытался себя осадить, он рвался безудержно — рвался к Чонгуку всеми фибрами души и каждой клеточкой тела. Отрицать это было бессмысленно, как и бороться с этим. Чонгук приехал в половине десятого, как они и договорились накануне. Тэхён уже ждал, стоя на крыльце таунхауса и теребя молнию голубой ветровки: переживал, достаточно ли хорошо он выглядит в непривычных для себя джинсах и бежевой водолазке, с нарочито небрежной укладкой, на которую он потратил, между прочим, больше часа! День обещал быть очень тёплым. Солнце поднималось всё выше, рассеивая лёгкую дымку, проглядывая сквозь кроны пламенеющих клёнов и платанов и наполняя воздух мягким, янтарного оттенка сиянием. И посреди всего этого осеннего великолепия Тэхён чувствовал себя так, словно ему снова семнадцать и он ждёт первого свидания. Странное, почти забытое чувство, которое отзывалось в животе приятным волнением. Чонгук, судя по цвету его олимпийки, джоггеров и кроссовок, был большим поклонником чёрного. Он улыбнулся Тэхёну, и тот почувствовал, как сердце делает кувырок. — Привет. Я рад, что мне не приходится с боем вытаскивать тебя из дома, — протянул руку, совершенно естественным и простым жестом, и Тэхёну ничего не оставалось, как осторожно вложить свою ладонь в чужую. — Пошли. Предлагаю сперва по чашечке мате, пока ребята собираются. Тэхён кивнул. Он был готов согласиться и на бокальчик синильной кислоты, лишь бы касаться чужой крепкой ладони ещё и ещё… Они дошли до небольшого кафе на углу, где Чонгук заказал два больших стакана мате. — Я люблю мате, — сказал Чонгук. — Он дает энергию, но не так, как кофе, — а потом, спохватившись, спросил: — Ты вообще пьёшь мате? — Никогда не пробовал, — Тэхён беззаботно пожал плечами и сделал глоток. — Вкус непривычный, но приятный. Ему в самом деле понравился напиток — травяной аромат, лёгкая горчинка, сладковатое послевкусие. Ещё больше Тэхёну понравилась внезапная уверенность, что если бы ему пришёлся не по вкусу этот зелёный чай, Чонгук отреагировал бы совершенно спокойно. — А как много у тебя детей? — спросил Тэхён и тут же смутился. — Ну, ты понял… Чонгук, казалось, не обратил никакого внимания ни на нелепую формулировку вопроса, ни на тэхёновы покрасневшие скулы. — В этой группе десять человек, — он с наслаждением отпил из своего стакана. — Четырнадцать-пятнадцать лет, самая старшая группа. Я тренирую ещё две, но с ними мы пока не выходим на открытую воду. Чонгук глянул на часы и объявил, что они могут минут двадцать посидеть на террасе. Он рассказывал о своих учениках, и Тэхён слушал, замечая, с какой теплотой и гордостью Чонгук говорит о них. Было видно, что это не просто работа, а работа любимая. — В принципе, можно было бы ещё немного посидеть и подождать, пока солнце доберётся и до этой стороны, — Чонгук ещё раз быстро посмотрел на часы и перевёл взгляд на небо. — Но мы сейчас встанем и пойдём, то есть поедем, за ним. Потому что нельзя сидеть и ждать солнца. Надо гнаться за ним самому! — В этом весь ты, — усмехнулся Тэхён. И неожиданно добавил: — Сам как солнце. К одиннадцати часам они были уже у ботхауса. Место находилось на берегу Ист-Ривер, в непривычно тихом для Нью-Йорка районе. В Большом яблоке живут миллионы людей. И все они производят какие-то звуки: разговаривают, слушают радио, закрывают двери, стучат вилками о тарелки, скидывают обувь в прихожей, и этих звуков так много, что они образуют особый гул. Но тут городской шум отодвигался куда-то на задворки, уступая место плеску волн, крикам чаек и монотонным звукам вёсел, входящих в воду. Мальчишки уже были на месте. Они громко смеялись и перешучивались, готовя свои каноэ. Чонгук сразу же включил «режим тренера», следил за каждым движением и раздавал чёткие указания. — Ты не против пока побыть на берегу? — Чонгук повернулся к Тэхёну. — Или можно попросить кого-нибудь из стаффа прокатить тебя на лодке. — Пожалуй, сегодня я ограничусь ролью наблюдателя, — Тэхён улыбнулся. — Мне правда это в удовольствие. Чонгук указал на пустующие зрительские трибуны: — Можешь присесть там, если не будет скучно. — Не будет, — заверил его Тэхён. Он устроился на одной из трибун и подставил лицо тёплым лучам. Солнце сияло, отражаясь от речной глади, и вся набережная с причалом казались объятыми пламенем. Тэхён наслаждался простым комфортом. И упустил момент, когда Чонгук вышел из эллинга уже переодетый… Прилегающий к телу уникомбинезон из чёрного спандекса сидел на нём безукоризненно и подчёркивал фигуру. Рельефно очерченные бицепсы на руках и бёдрах, широкая грудь и плоский живот с кубиками пресса, мускулистые икры и бонусом — крепкие, красивейшие ягодицы. Тэхён мысленно возрадовался, что Чонгук занят сейчас с детьми и не смотрит в его сторону. Потому что так он мог совершенно бесстыдно пускать слюни на самого сексуального в мире тренера по гребле на каноэ-одиночках. Он почувствовал, будто что-то к нему приходит. Такое, чего ни увидеть, ни узнать, ни понять. Оно просто явилось и теперь подмешивалось к нему в кровь: ему нужен Чонгук, нужен весь. Пока ребята разминались, к трибунам подошёл пожилой мужчина, одетый в форменный комбинезон с эмблемой клуба; некоторое время молча смотрел на воду, а потом повернулся к Тэхёну: — Хороший парень наш Чонгук. Вон как с детишками возится. Да и сам порой дитё чистое! И не скажешь, что олимпийский чемпион. Вы уж постарайтесь не обижать его, мистер. Тэхён удивленно посмотрел на мужчину, а потом на Чонгука, который был полностью поглощён своей работой. — Не обижу, — пообещал он незнакомцу, чувствуя, как его сердце сжимается. Мужчина кивнул, улыбнулся и ушёл, оставив Тэхёна в замешательстве. «Олимпийский чемпион?» — эхом отдавалось у него в голове. Что ж, вряд ли Чонгук собирался скрывать этот факт своей биографии. Когда тренировка подошла к концу, Чонгук что-то крикнул своим ученикам, а потом помахал Тэхёну, чтобы он шёл к ним. Тот неловко спустился с трибун. Ему казалось, что привычная зажатость вернётся. Но, когда он подошел ближе, ребята просто продолжили собирать инвентарь, время от времени перекидываясь с ним какими-то фразами: «Было круто, да?», «Тренер Чон — лучший!», «Тренер любит фисташковое мороженое, не благодарите!». Тэхён улыбался, кивал, отвечал и чувствовал себя… на своём месте. Он давно забыл, каково это — быть частью общего разговора, не думать о том, что ты чужой и никому не нужен. Оказывается, иногда всё действительно просто. Когда все разъехались, Чонгук, уставший и довольный, подошёл к Тэхёну. — Ну как? — спросил Чонгук. — Не скучно было? — Нет, нисколько, — честно ответил Тэхён. — Это очень… впечатляет. Твои ребята тебя обожают. И… я узнал кое-что новое. Чонгук слегка напрягся. — Что именно? — Один из работников ботхауса сказал мне, что ты олимпийский чемпион, — Тэхён улыбнулся. — А ещё он сказал, чтобы я тебя не обижал. Чонгук рассмеялся, откинув голову. — Ох, это наверняка был мистер Орсон, любитель болтать и всех опекать, — он ненадолго замолчал. — Это что-то меняет? — Нет, — Тэхён покачал головой. — Я удивился, всего лишь. Думал, что ты просто тренер. — А я и есть просто тренер, — Чонгук внимательно посмотрел на него. — Со своим прошлым. — Думаю, ты мне о нём скоро расскажешь, — кивнул Тэхён. Никакой неуверенности в голосе не было. Ни ноты сомнения. — Хорошо, — Чонгук смотрел открыто и искренне. — Нельзя утонуть в человеке, если он тебя не впускает, правда? Так что я расскажу. А прямо сейчас предлагаю перекусить. Я чертовски голоден! Они нашли небольшое уютное кафе, где подавали настоящую итальянскую пасту, сочные стейки и свежайшие синнабоны. — Когда мои родители погибли в автокатастрофе, я был совсем маленьким, и бабушка растила меня одна, — неожиданно начал Чонгук, когда им принесли кофе. — Она очень старалась, чтобы я ни в чём не нуждался. Мне очень хотелось сделать её счастливой. И в одиннадцать я решил стать профессиональным спортсменом. Начал заниматься греблей, — он вздохнул. — Она говорила, что гордится мной и так, но я хотел стать самым лучшим. Он посмотрел на свои руки, сильные, натруженные, и Тэхён не сдержался — осторожно положил свою руку поверх его. — В двадцать три года я попал в национальную сборную, — продолжал Чонгук. — Это был период, когда ничто в мире не значило так много, как возможность что-то завоевать, быть кем-то. Чтобы усилия бабушки не пропали даром, — он снова вздохнул. — Но я делал это и ради себя тоже. Ради того, что я чувствовал. Радость, силу и могущество. Я был талантливым. Особенным. Мне хотелось побеждать. Всегда хотелось. Ради этого я тренировался до кровавых мозолей, зарабатывая растяжения и разрывы связок и сухожилий, защемления нервов и прочую побочку, без которой не бывает серьёзного спорта. И всё шло хорошо, пока в двадцатом году, за пять месяцев до Олимпиады не сменился главный тренер. Чонгук замолчал, и Тэхён почувствовал, как его рука, которая до этого была расслабленной, напряглась. — Он сразу же обратил на меня внимание, — Чонгук говорил тихо, почти шёпотом. — Сперва пытался охмурить «по-хорошему», обещал золотые горы, если я соглашусь… стать его любимчиком. Потом в ход пошли угрозы отчислить из сборной, постоянные придирки. Тэхён сжал его руку и огладил костяшки большим пальцем. — Накануне Олимпиады я подал заявление в Комитет по этике Национальной спортивной федерации. Но расследование отложили до её окончания. Глаза Чонгука были устремлены вдаль, будто он снова переживал тот момент. — Ты скучаешь? — спросил Тэхён. — По чему? По соревнованиям? — Чонгук покрутил чашку с едва отпитым кофе. — Знаешь, за две недели до финала мне стало казаться, что однажды ночью кто-то совершенно неожиданно, без моего согласия оторвал часть моей души. И я каждую ночь ждал, что она вернётся. Но она не возвращалась. И в какой-то момент я понял — значит, пора. Пора уходить. Я выиграл золото. Это было невероятно. И мне стало достаточно. Я доказал себе всё, что хотел. Был в отличной форме и мог продолжить карьеру, но решил оставить большой спорт. Ведь есть жизнь и за его пределами. К тому же у бабушки резко ухудшилось здоровье, и я хотел больше времени проводить с ней. Стал тренером, как и планировал, просто это случилось раньше. Он замолчал и наконец вспомнил про кофе. Чонгук пил, а Тэхён смотрел на его губы, красные-красные, и мечтал так вот просто встать со стула, подойти и поцеловать их. Почувствовать, как они тепло и мягко прикасаются к его. Хотел, чтобы их дыхания попали в такт, хотел вдыхать и выдыхать вместе. Хотел… нежно укусить Чонгука за шею. И провести пальцами по спине. Очень-очень хотел. — Я понимаю, — тихо сказал Тэхён, отпустив руку Чонгука и сложив свои ладони в замок. — Понимаю, каково это — когда на тебя сначала охотятся, а потом пинают. Чонгук вопросительно посмотрел на него. — Я всё ещё был наивным и слишком влюбчивым после переезда в Нью-Йорк. Дурачок и романтик, — Тэхён хмуро усмехнулся. — Мне казалось, что если я буду достаточно хорош, меня никогда не бросят. Я правда старался. Но, видимо, недостаточно. Мои первые после переезда серьёзные отношения закончились через восемь месяцев. Так банально — я застал своего парня запихивающим язык в глотку моего лучшего друга. Меня же назвали занудным простачком… Потом был период, когда я постоянно пытался вступить в новые отношения, которые в итоге оказывались отсутствием отношений. В конце концов одному человеку удалось зацепить меня и мы вроде как были парой. До тех пор, пока он не трахнул моего соседа по комнате, которому я изливал душу. Тэхён криво усмехнулся. Может, стоило оставить язык за зубами? Иногда бывает настолько тяжело выразить чувства, что молчание кажется предпочтительнее. И то, что должно быть высказано, превращается в яд, который отравляет душу. Но насколько быстро они позволяют друг другу узнавать себя? А если Чонгук всё-таки поймёт, что ему не нужен такой Тэхён? — Послушай… — начал Чонгук, но Тэхён не дал ему продолжить. — Потерпи ещё немного, хочу сказать ещё кое-что, пока мне хватает мужества, — Тэхён пожевал нижнюю губу, уставившись в свою чашку, а потом вскинул глаза на Чонгука и негромко, но чётко произнёс: — Мне очень страшно. И если уж у тебя с сексом не очень, у меня совсем фигово. Было-то всего два парня. И оба, прямо скажем, остались не в восторге от моих умений и навыков. Один сказал, что я нескладёха. А другой и вовсе начинал хохотать, стоило мне приступить ко всяким там ласкам. Энтузиазма мне это не прибавило, знаешь ли. После этого… мне не хотелось ничего. И я всегда такой теперь. Спокойный. И жалкий. Потому что трусливый. — Тебя разбили, Тэхён. И ты справлялся с этим, как умел, — Чонгук покачал головой. — И, к слову, я не собираюсь спать с твоими друзьями. Тэхён улыбнулся одними губами, в глазах проглядывало тоскливое опасение, что все эти откровения добром не закончатся. — Тебе и не удастся. Я их всех ликвидировал, — он вздохнул. — Придётся довольствоваться мной. Чонгук протянул руку через стол и приглашающе раскрыл ладонь: — Ты не понимаешь? Я рядом с тобой. И мне хочется большего. Я хочу тебя знать. Пальцы Тэхёна зависли в нерешительности над ладонью Чонгука. Эта минута кусками разваливалась вокруг них, и Тэхён совершенно не представлял, что будет дальше — и от кого будет, от него или от Чонгука. Ему просто хотелось собрать каждый осколочек этой минуты и рассовать по карманам. А потом Тэхён оказался в мгновении абсолютной ясности. И оставалось только признаться: — Не понимаю, если честно. Но мне кажется, лучше принять всё так, как есть, и не изобретать объяснений. Пальцы решительно накрыли ладонь. Рукопожатие получилось неуклюжим, но кто вправе оценивать степень элегантности соприкосновений двух влюбляющихся людей? — Мне хорошо рядом с тобой, — доверительно прошептал Тэхён. — Знаешь, иногда за целый день никто даже не посмотрит мне в глаза. И я спрашиваю себя, есть ли я ещё на этом свете? — Можно я буду смотреть в твои глаза каждый день? В сердце Чонгук вспыхивали и гасли звёзды, вращались галактики и простирался бесконечный космос, который легко заметить, если всмотреться в глубину его зрачков. И как же Тэхёну хотелось обнять, прижать к груди, поцеловать всем собой эту вселенную… Поздно вечером Чонгук проводил Тэхёна до самого дома. На пустой улице гулко отдавались их шаги, и Тэхён не хотел, чтобы они затихали. Он хотел бежать и хохотать, и быть счастливым ещё долго-долго. А ещё он хотел поблагодарить Чонгука за, без преувеличения, самый, чудесный день за последние десять лет. Только почему-то, когда они остановились перед крыльцом, все слова испарились. Они пристально смотрели друг другу в глаза, и краем сознания Тэхён успел удивиться. Но не из-за того, как близко они были друг к другу, окружённые тишиной и полумраком. А из-за того, что не чувствовал больше ни смущения, ни тревоги. Из-за того, что больше не хотел отстраниться. Чонгук вломился в него. Вломился, и всё. Его слова забрались в Тэхёна, схватили его душу за грудки и потянули прочь из тела. Слова и голос, Тэхён и Чонгук, вот как было на безмолвной, заштрихованной тенями улице. И Тэхён мог только смотреть, как Чонгук берёт его руку и нежно оборачивает своими. Было прохладно, и едва заметный пар вылетал изо рта. Чонгук улыбался, волосы то и дело падали ему на лицо, и это было красиво. Оказалось, что у него самые тёплые глаза из всех, что доводилось видеть Тэхёну. На своей руке он чувствовал пульс Чонгука, как он несильно тукал сквозь кожу. А потом Чонгук правой рукой осторожно потянул Тэхёна за куртку к себе и поцеловал. Дыхание Чонгука втекло в него, а мягкость, тепло, влажность и призывность его рта окутали Тэхёна. Губы Чонгука всё тянулись к его губам. Осязали, приникали. Пульс у Тэхёна, казалось, карабкался по рёбрам вверх. Даже замедлившись, оставался тугим. И ему это нравилось. Поцелуй, медленный, тягучий, всё длился, и Тэхён даже не заметил, как его левая рука оказалась на талии Чонгука, а пальцы правой зарылись в чёрные волнистые волосы. Восхитительно! И потом, когда их губы разъединились, это чувство никуда не ушло — Тэхёну было хорошо. — Я хотел сказать… — он прокашлялся, но голос всё равно остался хриплым. — Спасибо. — За что? — Чонгук, склонив голову к плечу, улыбался ему нежно и ласково. — За то, что… — Тэхён помялся. — За то, что я тебе нужен. Чонгук поднял голову; коснулся запястий Тэхёна, руки скользнули ниже и сжали чужие пальцы. А потом он кое-что сказал — сказал твёрдо: — Я тебя подожду. Понимаешь, о чём я? Тэхён кивнул. Чонгук подождёт — пока Тэхён не научится говорить и вести себя с ним, как мог, если бы его сердце не было разбито.