Осень в стиле кинцуги

Мудрые люди говорят, что только дураки торопятся.

Но я не могу не любить тебя.

Элвис Пресли, «Can't Help Falling In Love»

«Мудрые люди говорят, что только дураки торопятся. Но я не могу не любить тебя. Если я останусь, будет ли это грехом? Ведь я не могу не любить тебя.…» — пропел бархатный баритон Элвиса из колонок, и Тэхён мечтательно вздохнул. Разве можно рассчитать правильную скорость, с которой следует влюбляться? Или сколько секунд целовать друг друга? Прошедшая неделя была наполнена тихим, ошеломляющим счастьем. Тэхён не заметил, как его привычный распорядок рухнул. Они с Чонгуком виделись почти каждый день. И целовались тоже почти каждый день. Да разве же они торопились? Если бы спросили Тэхёна, он бы ответил, что их отношения устанавливались постепенно, без спешки. И он не назвал бы их встречи свиданиями. Потому что это было похоже на… просто совместную жизнь, в которой они оба чувствовали себя невероятно комфортно. За исключением маленькой детали: ночи они проводили каждый в своей постели. Чонгук обожал смотреть за тем, как Тэхён работает. Сидел тихо, не отвлекал и не мешал. Скользил взглядом по платиновым волосам, по широкой спине, по линиям аристократических рук. Чонгука пленяли изящные и уверенные движения длинных пальцев. Плавный полуоборот тела то влево, то вправо, пока Тэхён определялся, с чего лучше начать работу. Задумчивое покусывание нижней губы. Временами Тэхён начинал рассказывать что-то, что касалось реставрации, или студенческих воспоминаний, или своих любимых книг и сериалов. И Чонгук терялся и не обращал внимания на смысл каждого слова или предложения, хотя слушал внимательно. Просто потому, что он ощущал наполовину физиологическое наслаждение от плавного, неиссякаемого ритма фраз Тэхёна. И Чонгук спрашивал себя: каково это, когда тебя любит такой мужчина? Кончики его пальцев излучают любовь. Любовь звучит в его голосе. Только вот готов ли он отпустить свои страхи?.. Тэхён тоже приходил к Чонгуку на работу. Теперь, когда сезон открытой воды закончился, тренировки проходили в зале и на гребных тренажёрах. Ребята из старшей группы воспринимали Тэхёна как своего, перешучивались с ним, иногда даже просили совета, как задобрить строгого тренера, за что Чонгук, смеясь, грозил им дополнительными кругами. Они гуляли в Центральном парке, наслаждаясь тёплой, почти летней погодой, кормили уток в пруду и ели вредные, но такие вкусные хот-доги. Когда Чонгук предложил покататься на велосипедах, Тэхён принялся отнекиваться, прикрываясь тем, что совершенно неподходяще одет. Тогда Чонгук совершенно серьёзно сказал, что в таком случае отстанет, только когда прокатит Тэхёна по Вест Драйв сам. Тэхён с сомнением посмотрел на Чонгука, а потом, к его удивлению, рассмеялся. Чонгук впервые услышал его такой смех. Головокружительный, безудержный и звучный. Настолько приятный, что Чонгук тут же высказал пылкую убеждённость: мир должен чаще слышать смех Ким Тэхёна. А потом, когда они ехали на велосипеде, Чонгук тихонько целовал Тэхёна в затылок и думал, что тот не чувствует. А Тэхён всё замечал. И ему хотелось умереть прямо на этом велосипеде — такое это было счастье. Бывает же такое, что внезапно распахивается волшебная дверь и жизнь дарит тебе встречу, на которую ты уже и не надеялся. Встречу с человеком, который принимает тебя таким, какой ты есть, во всей полноте. Принимает и понимает твои противоречия, страхи, горечь, всю темноту и грязь, что скопились у тебя внутри. Очищает твою душу. Протягивает зеркало, и тебе больше не страшно в него смотреть. Тэхёну вот почти не страшно. После, когда они медленно шли по аллее, уплетая фисташковое мороженое в хрустящих вафельных рожках, Тэхён со смущённой улыбкой признался: — Я тут позавчера погуглил, сколько тебе лет. Уж очень молодо ты выглядишь… — Мог бы просто спросить, — Чонгук пожал плечами. — Надеюсь, ты не разочарован. — Да ты издеваешься?! — Тэхён закатил глаза. — Слава богу, теперь я хотя бы не чувствую себя старым развратником. Чонгук усмехнулся и легонько толкнул его плечом: — Если это значит, что ты хочешь залезть ко мне в штаны, то я только за. А поцелуи между тем становились всё смелее и продолжительнее. Каждое прикосновение было обоюдным согласием. Чонгук ни разу не пытался подтолкнуть к чему-то большему, и эта терпеливая забота разрушала внутренние барьеры Тэхёна быстрее, чем он мог осознать. И всё же самому Тэхёну его любовь казалась какого-то нервного свойства. Нервного, потому что он слабо представлял, что делать, чтобы всё получилось правильно. Какие слова говорить? К примеру, как сказать Чонгуку, что он его безумно хочет? Чонгук же мог совершенно случайно, но словно угадывая тревожащие Тэхёна мысли и страхи, прошептать что-то вроде: — Я не боюсь твоих шипов. Они есть у всех красивых цветов, это их защита. Я готов о них колоться, чтобы ты цвёл. Или такое: — Бабушка говорила мне: «Когда ты вырастешь, ты встретишь человека, который тебе очень понравится. При виде его твоё сердце станет биться так сильно, что тебе захочется его ему отдать. Но запомни, самое главное в этом деле — не торопиться. Сердце могут заставить биться разные люди. Но только один из них будет тот самый, который тебе действительно нужен. Только при встрече с ним твоё сердце будет биться сильнее всего. Поэтому не ошибись и не отдай его человеку, который может его разбить»… Тэхён, в следующий раз внимательно посмотри на стол в своей мастерской. Там, среди всех этих баночек, крошечных пиалочек, тонких кисточек и золотой пыли — моё сердце. Тэхён краснел, бледнел и влюблялся всё сильнее. Смотрел на Чонгука, хотел пойти с ним в дом, уложить на постель и заняться любовью. Нырять в него. Овладевать телом. Создавать друг друга заново. В воображении Тэхёна пальцы Чонгука скользили по его груди к животу, короткие ногти слегка касались его бёдер, и от них бежали мурашки. Он постоянно это представлял последние три дня, но не согласился бы, что причиной была чистая похоть. И вот почему: в его мечтах руки Чонгука в конце всегда оказывались у его сердца. Всякий раз. Там он и хотел, чтобы Чонгук его касался. В пятницу Чонгук с Тэхёном вместе работали над бабушкиной вазой. За десять дней лак затвердел, как положено; нужно было положить тонкий слой уруси на швы и посыпать их золотым порошком. — Как только лак высохнет, нужно осторожно снять избыток золота шёлковой ватой, чтобы швы проявились лучше, и убрать вазу в ящик для затвердения на пару дней, — объяснил Тэхён. — Затем — наложение финишного слоя, выдержка двадцать четыре часа и полировка. Думаю, к вечеру понедельника твоя семейная реликвия будет готова. — Кстати, насчёт понедельника, — встрепенулся Чонгук, достав из рюкзака контейнер с салатом. — У меня расписание до половины седьмого. Предлагаю тебе заехать за мной в зал. Мы могли бы сходить на выставку керамики, как и собирались, потом вместе отшлифовали бы вазу, — крошечные лепестки румянца расцвели на его скулах, стоило ему понять, как это прозвучало. — А потом посмотрели фейерверк из окон твоей квартиры. Ты говорил, у тебя отличный вид на Ист-Ривер, — закончил он совсем тихо. Неделю назад смущение Чонгука повергло бы Тэхёна в растерянность. А сейчас он ободряюще улыбнулся и с энтузиазмом закивал: — Отличный план! — и протянул руку к контейнеру. — Что там у тебя? Чонгук вернул ему улыбку и открыл крышку. — Салат с секретным ингредиентом, — он гордо выпятил грудь. — Моцарелла, розмарин и кое-что ещё. — Надеюсь, «кое-что» это не высушенные и измельчённые в пудру тестикулы саблерогой антилопы? — Тэхён с любопытством принюхался. — Ах, люди бывают такими привередливыми! — Чонгук закатил глаза, а потом рассмеялся. — Ничьи тестикулы не пострадали, не волнуйся, это всего лишь физалис. — Ммм, — прогудел Тэхён. — Надо подумать. — Знаешь что! — притворно возмутился Чонгук. — Иногда думать вредно, и это как раз такой случай! Садись и ешь. Тэхён плюхнулся на стул и примирительно выставил ладони перед собой. — В самом деле, ну что там какой-то физалис после того, как твой мужчина накормил тебя «мозгами ткача» и «щенком чау-чау»! — В меню у твоего мужчины имеются ещё «муравьи, взбирающиеся на дерево», — важно покачал головой Чонгук. Они дружно расхохотались, и у Тэхёна сладко заныло сердце: твой мужчина! В понедельник Тэхён приехал в спортзал в четверть седьмого. Он не стал заходить в основную часть, а остановился у стеклянной распахнутой двери. Чонгук был в зоне свободных весов, усердно выполнял упражнения с гантелями перед большим зеркалом. Тэхён замер, наблюдая за ним: любовался этой сосредоточенностью, силой, рельефом мышц, которые играли под тонкой тканью футболки. Идеальное тело, результат упорного труда и дисциплины — Чонгук был невероятен. Уголки губ Тэхёна невольно поползли вверх: он чувствовал себя самым счастливым человеком, имея возможность называть этого мужчину своим. И тут к Чонгуку подошёл один из работников зала — высокий, широкоплечий парень, с коротким ёжиком выкрашенных в розовый волос и в майке с таким глубоким вырезом, что штанги в сосках мог увидеть любой желающий. И нежелающий тоже. Тэхёну сразу не понравилась его поза — слишком близко, слишком небрежно. Парень начал что-то говорить Чонгуку, возможно, о технике, но его прикосновения быстро вышли за рамки профессиональной помощи. Он поправил Чонгуку руку, задержав ладонь на его бицепсе дольше, чем нужно. Потом стал сзади и наклонился, чтобы что-то шепнуть на ухо, и его плечи прижались к плечам Чонгука. Тэхён мгновенно ощутил, как кровь прилила к лицу, а в груди вспыхнуло резко и обжигающе. Он видел улыбку на лице парня, его откровенный взгляд, направленный на Чонгука. А потом ему показалось, что Чонгук, всего на долю секунды, улыбнулся в ответ — просто из вежливости, но для Тэхёна этого было достаточно. Одинокий, униженный мальчишка из прошлого вернулся и принялся тоскливо терзать Тэхёна, а он ничего не мог поделать с этим, по крайней мере, не прямо сейчас. Неумёха, занудный простачок — как он мог поверить, что такой золотой человек, как Чонгук, останется с ним, с гадким утёнком, который постоянно сомневается в себе? Ему нужен кто-то уверенный, открытый, кто, не стесняясь, показывает своё желание. Чонгук заслуживал именно такого, а не того, кто боится даже собственного дыхания. Тэхён уязвлённо подумал, что наверняка этот розоволосый никогда не был отвергнутым. Возможно, он из такой семьи, в которой принято обмениваться репликами «я люблю тебя, солнышко» и «я тебя тоже люблю» перед сном, после пробуждения и уходя на работу. В такой семье не вырастают такие вот Тэхёны… Тэхён бесился. Злился. Раздражался. Или он просто завидовал, потому что втайне, старательно запихивая постыдное желание поглубже, хотел бы быть таким же «крутым»? Ревность смешалась с самоуничижением в такой ядовитый коктейль, что он почувствовал головокружение. Тэхён с трудом дышал сквозь стиснутые зубы. Ему не хватило сил уйти достойно. Он бросился бежать. Когда он выскочил из здания, дверь за ним звонко и торжествующе хлопнула, словно напоминая, какой он никчемный и жалкий. Тэхён ссутулился, вжал голову в плечи и юркнул в свою припаркованную у тротуара Тойоту. Он смутно помнил, как оказался возле мастерской, выбрался из машины и завалился в студию. Прислонился спиной к стене, пытаясь вдохнуть воздух, казавшийся густым и горячим, как расплавленное стекло. Резким, почти диким движением он сбросил пальто и распахнул рубашку. Пуговицы отлетели, как маленькие снаряды, и с приглушённым «крак, крак, крак» упали на пол. Прохладный воздух коснулся влажной ложбинки на груди. Тэхён приложил ладонь к сердцу, словно физическое давление могло усмирить сумасшедшее биение. В этот момент, среди душевного хаоса, на него нахлынуло окончательное осознание. Он не просто хотел Чонгука, не просто наслаждался его обществом. Он чувствовал то, в чём отказывал себе столько лет. Он любил Чонгука. Любил всем своим разбитым, трусливым, ревнивым сердцем. Тэхён подошёл к рабочему столу, вынул из ящика три лавандовые свечи и дрожащей рукой зажёг их. Свежий, чистый аромат и мягкое, чуть колеблющееся пламя немного успокоили его. Он услышал, как вибрирует телефон в кармане — наверняка Чонгук. Так и есть, но Тэхён не взял трубку. Вместо этого быстро набрал сообщение, не позволяя себе долго думать: Я был в зале. Приревновал. Мне очень стыдно, и нужно успокоиться. Не звони, пожалуйста. Просто дай мне немного времени. Вот и всё, никаких фейерверков. Он просто поработает, благо заказов у него хватало. Тэхён раскладывал на столе необходимые инструменты и материалы и вспоминал слова пожилого профессора Ито, которые тот произнёс на первом практическом занятии по реставрации: «Дух кинцуги в прощении. Это практика любви к себе. Принятие ваших трещин означает, что вы принимаете и любите себя. Прежде, чем вы сможете простить других, вы должны простить себя. Пока вы будете пытаться добиться этого, вы увидите, что самые красивые и значимые стороны вас — те, что были сломлены, восстановлены и залечены». Тэхён хотел бы принять себя. Хотел бы даже светиться, будто у него внутри колония светлячков. Но сейчас ощущал только мрак и дым от погасшей свечи. Он был словно большая печальная матрёшка, из которой вынули весь внутренний мир… Он собирался переодеться, когда колокольчики над дверью тихо звякнули, и через несколько секунд вошёл Чонгук, мгновенно оценивая обстановку: запах лаванды, распахнутая рубашка, воспалённые глаза Тэхёна. — Ты приехал, — прошептал Тэхён, и это было одновременно обвинением и благодарностью. — Конечно, приехал, — Чонгук пожал плечами. — Я же твой. А ты мой. Тэхён отвернулся, чувствуя, что готов заплакать. — Я видел, как он к тебе прикасался, — он тут же возненавидел эти слова, выскочившие изо рта и хлопнувшиеся на пол между ними, как сдувшийся мяч. — И я знаю, что не достоин тебя. Ты весь… золотой. И сердце у тебя золотое. А моё — чёрное. Как ночь. Всё в трещинах и способно только на такую вот глупую, собственническую ревность. Чонгук подошёл к нему, взял за плечи и развернул к себе. — Посмотри на меня. Это не глупо, но повода для ревности нет. И не будет. Тэхён поднял голову, его глаза остановились на глазах Чонгука — точно бабочка, севшая на цветок. И что бы он там себе не напридумывал раньше, сейчас взгляд Чонгука залатал дыру в самом центре существа Тэхёна. Чонгук поднял руку и положил ладонь на затылок Тэхёна, а потом провёл по волосам пальцами, пропуская пряди между ними. По коже Тэхёна пробежал электрический разряд, и он судорожно вздохнул. — Скажи мне, о чём ты думаешь прямо сейчас, — Чонгук не отводил тёмных больших глаз от Тэхёна — и тот тонул, тонул, тонул… Свет фонаря напротив окна обводил плавной линией шею Чонгука, вспыхивал на волосах, на руке, которой он гладил предплечье Тэхёна. Тэхён нахмурился, между бровей пролегла танцующая морщинка. И всё-таки ему удалось выдавить из себя ответ, хотя слова упирались до последнего и вставали во рту чуть ли не в распор. — Я хочу, чтобы ты был со мной. Чтобы моя кожа касалась твоей. Чонгук взял руку Тэхёна, завёл себе за спину и запустил под свитер. Тот издал тихий, благоговейный полустон, огладил лопатки, прошёлся пальцами по позвоночнику, сжал тонкую талию. Чонгук учащённо дышал ему в плечо. Тэхён поцеловал изгиб шеи, зарылся лицом в растрёпанные волосы. — Твоя рука обладает как раз нужным весом и температурой, чтобы прикасаться ко мне, — сбивчиво пробормотал Чонгук. Тэхён, крепче прижав его к себе одной рукой, другой осторожно взял за подбородок и приподнял его лицо к своему. — Чонгук, я люблю тебя. Восторг. Удивление. Облегчение. Тэхён испытал всё это сразу, и ещё сотню крошечных радостных покалываний где-то в сердце. Так приходит любовь? Чонгук взмахнул руками, закидывая их на шею Тэхёну, и задел баночку с золотым порошком, стоявшую на столе. Та опрокинулась, блёстки рассыпались по столешнице, но ни одному, ни другому не было дела до беспорядка. — Я люблю тебя, Тэхён, — глаза Чонгука отражали пламя свечи, а на губах цвела самая цветочная улыбка из всех, которые Тэхёну доводилось видеть. А потом произошло то, что Тэхён не забудет никогда, проживи хоть сто лет. Чонгук взволнованно облизал губы и склонился к обнажённой груди Тэхёна. Кончиком языка чуть подразнил левый сосок, а после оставил с десяток тёплых, мокрых поцелуев на покрывшейся мурашками коже. Тэхён, не отрываясь и почти не дыша, смотрел, как Чонгук облизал пальцы, обмакнул их в золотой порошок и очертил круг по влажным следам своих губ. Прямо там, где сердце заполошно молотило по рёбрам, грозясь выскочить наружу. — Твоё сердце не чёрное. Оно было разбито, а я знаю, как его починить, — сказал Чонгук тихим, твёрдым голосом, глядя ему прямо в глаза. — Я твой кинцуги. Тэхён, протяжно вздохнув, потянул Чонгука на себя. Глухой стук, с которым столкнулись их зубы, мгновенно утонул в тяжёлом дыхании и сдавленных стонах. Теперь вёл Тэхён: нависая над Чонгуком, он сжимал его в объятиях, не замечая, что перешёл в наступление. Чонгук податливо гнулся в пояснице, слегка переступая ногами, чтобы не потерять равновесие. Тэхён активно вылизывал его рот, тесня всё ближе к стене. Они врезались в стеллаж с принадлежностями: что-то упало, что-то разбилось, резко запахло мелиссой и грейпфрутом. Тэхён чувствовал, что штаны становятся всё более тесными и неудобными, а телодвижения Чонгука только ухудшали ситуацию — как он тёрся бёдрами, словно первая стриптизёрша в Сохо, как проводил ладонями между ног… — Чонгук, Чонгук, Чонгук, — Тэхён едва смог оторваться от чужих губ и упёрся лбом ему в висок. — Пожалуйста, скажи, что мы можем пойти сейчас ко мне… Чонгук молча потащил его к двери, на ходу цепляя телефон Тэхёна и пальто. Окутанная туманом тень ночи расползлась по закоулкам, но фонари горели ярко. Улица была не менее оживлённая, чем днём — люди продолжали праздновать в ожидании фейерверков. Кленовые листья осыпались с ветвей, лениво планируя в прохладном воздухе, и шуршали под ногами. Ветер подхватывал их, и они разлетались по мостовым, цеплялись за чугунные паутины оград, плыли жёлтыми лодочками по тёмным водам Ист-Ривер. День Колумба ещё не закончился…