Мой личный аттракцион

Неделя пролетела в сладком, сонном ритме. Боль утихла, оставив после себя лишь глубинное чувство близости и обжитости. Они вернулись к репетициям, к прогулкам, но теперь их мир был окрашен в новые, более яркие цвета. Каждое случайное прикосновение, каждый взгляд говорили больше, чем слова. Однажды утром Монти, стараясь навести порядок в ванной после беспорядка, устроенного Фредди с его средствами для ухода за шерстью, наткнулся на маленький тюбик, закатившийся за раковину. Он поднял его и прочитал этикетку. «Обезболивающий гель. Быстрое действие. При растяжениях и ушибах». Его собственная, купленная в спешке мазь стояла на полке. Это была другая. Сначала он не понял. Потом до него начало медленно доходить. Он вспомнил, как быстро Фредди поправился после того утра. Слишком быстро. Как он уверенно двигался, почти не испытывая дискомфорта. Монти вышел из ванной с тюбиком в лапе. Фредди как раз наливал себе чай на кухне, напевая под нос новую мелодию. — Фредди — голос Монти прозвучал неестественно ровно. — А это что? Он протянул тюбик. Фредди обернулся, и его безмятежное выражение лица мгновенно сменилось на паническое. Он даже сделал шаг назад, и чашка в его лапе задрожала, расплескав горячий чай. — Я… это… — он запнулся, его уши прижались к голове. — Это старое. Я давно его купил, еще когда… — Не ври — тихо прервал его Монти. Его хвост, обычно расслабленный, замер и напрягся, как пружина. — Ты терпел боль. И притворялся, что все в порядке. Почему? В глазах Фредди читался настоящий ужас. Он боялся не боли, а того, что сейчас произойдет. —Я не хотел, чтобы ты волновался! Ты и так был на грани, я видел! Я просто… хотел, чтобы ты перестал корить себя. — Так что, это была жалость? — рык Монти стал низким и опасным. — Ты думал, я не справлюсь с правдой? Что мне нужно, чтобы ты лгал мне? — Нет! Монти, это не так! Но аллигатор уже не слушал. Груз вины, который он так старался с себя сбросить, обрушился на него с новой, удвоенной силой. Получается, его худшие опасения были правдой — он причинил боль. Настолько сильную, что Фредди пришлось неделю скрывать ее и принимать обезболивающее. И самый страшный удар заключался не в самой боли, а во лжи. В том, что Фредди не доверил ему правду. — Я ненадолго — коротко бросил Монти, отворачиваясь. Он не мог смотреть на испуганное лицо Фредди. Ему нужно было прочь. Пока он не разнес всю их хлипкую квартиру в клочья от ярости на самого себя. Он вышел на улицу, не взяв даже куртку, и зашагал, не разбирая дороги. В ушах стоял оглушительный звон. Он был дураком неотесанным дураком, который думал, что может быть с кем-то нежным, не причинив вреда. Ноги сами принесли его к невзрачному заднему входу в «Neo-Ondoku», где в маленькой каморке с инструментами жил Бонни. Дверь была приоткрыта. Монти постучал костяшками пальцев по косяку и, не дожидаясь ответа, вошел. Бонни сидел за столом и чистил свой старый бас. Он поднял взгляд на Монти, и его опытные глаза мгновенно все поняли. — Ну что — хрипло произнес кролик, откладывая инструмент. — Сломал что-нибудь? Не материальное, я имею в виду. Монти тяжело опустился на ящик с оборудованием. —Он… он принимал обезболивающее. Все это время. А я… я поверил, что все в порядке. Бонни внимательно посмотрел на него. —И что с того? — Как что?! — Монти взорвался, вскочив на ноги. — Я причинил ему такую боль, что ему пришлось неделю скрывать это и пить таблетки! А я ходил и радовался, как идиот! — А ты не думал — Бонни говорил медленно, словно вбивая гвозди в твердое дерево, — что он делал это не потому, что тебе не доверял? А потому, что слишком сильно тебя любит? Монти замер. — Он видел, как ты изводишь себя чувством вины — продолжал Бонни. — Он видел твой страх. И он пошел на маленькую, глупую жертву — терпеть дискомфорт в одиночку, лишь бы избавить тебя от этого. Это не ложь из страха, болван. Это… глупое, но искреннее проявление заботы. Он пытался тебя защитить. От тебя самого. Слова Бонни падали, как капли воды, точащие камень. Гнев в Монти начал понемногу оседать, уступая место смятению, а затем — горькому, пронзительному пониманию. — Он… он идиот — прохрипел Монти, снова садясь и закрывая ладонью глаза. — Я бы предпочел знать правду. — Вот и иди и скажи ему это, — предложил Бонни. — Спокойно. Без рыков и обвинений. Скажи, что тебе больно от его лжи. И что в следующий раз он должен делиться с тобой всем. Даже болью. Особенно болью. Потому что вы теперь одна команда. И в победах, и в поражениях. И в глупостях тоже. Монти сидел, переваривая его слова. Он был прав. Все это время он думал только о своей вине, о своей боли. А Фредди думал о его. Он поднялся. —Спасибо, Бон. — Не за что — кролик снова взял в лапы свой бас. — И Монти… цени это. Готовность человека терпеть боль ради твоего спокойствия — это дар. Не каждый на это способен. Монти кивнул и вышел. Он шел обратно уже не с яростью, а с тяжелым, но чистым сердцем. Он знал, что ему нужно сделать. Нужно поговорить. Честно. Как две половинки одной целой, хоть и временно треснувшей, команды.