Твоя звезда помнит моё имя

В палате стояла тишина. Макино уже чувствовала себя немного лучше — силы понемногу возвращались, и она могла дольше сидеть без усталости. За окном шелестели деревья, и казалось, будто сама природа хотела спрятать её от тревог. Дверь открылась, и вошёл Цукаса. Вид у него был серьёзный, почти мрачный, но глаза светились мягкостью, когда он посмотрел на Макино. Он держал в руках конверт — официальный, с печатью суда. — Макино… — он чуть замялся, как всегда, подбирая слова. — Сегодня пришло окончательное решение суда. Про этого урода… Хаято. Она вздрогнула при одном его имени и машинально сжала в руках кулон-Сатурн. Цукаса сел рядом и тяжело выдохнул. — Суд… решил. Ему дали два года. Два года без свободы. — Он запнулся, нахмурился, будто слово не шло на язык. — И ещё… ну… как это… исправлялку для башки. Психушку, короче. Макино медленно моргнула. В груди у неё всё сжалось. Она вспомнила холодные цепи, безумные глаза Хаято, его шёпот, от которого по коже бежали мурашки. И вместе с этим — отчаяние, с которым она тогда звала только одного человека: Цукасу. Она наклонила голову, стараясь справиться с нахлынувшими чувствами. — Значит… он не сможет больше подойти ко мне? Цукаса резко качнул головой. — Нет. Никогда. Я… — он сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Я не позволю. Даже если бы его выпустили завтра, он бы больше не смог к тебе притронуться. Её взгляд дрогнул. Впервые за долгое время Макино почувствовала настоящее облегчение. Слёзы набежали на глаза, но на губах появилась лёгкая улыбка. — Два года… — тихо сказала она. — Это мало. Цукаса нахмурился, но заметил, что она говорит не со злостью, а с грустью. — Может и мало. Но этого хватит, чтобы мы… — он сделал паузу, словно боролся со словами, — чтобы мы снова стали мы. Она посмотрела на него — в его лице не было ни тени сомнений, только сила и упрямство, которые всегда её раздражали, но теперь давали опору. — Домёдзи… — прошептала Макино, — я всё ещё не помню многого… но когда ты рядом, мне легче дышать. Его глаза расширились, и он резко отвернулся, будто прятал слишком сильное волнение. — Дыши сколько хочешь, — пробормотал он неловко. — Я буду рядом… хоть до конца мира. Макино впервые после всех кошмаров позволила себе прижаться к его плечу. Сердце билось учащённо, но не от страха, а от тепла. И в этом моменте она поняла: её доверие постепенно возвращается. А за окном светила луна — такая же, как в ту ночь, когда он показывал ей через телескоп Сатурн.