Вечное обещание

Там, где секунду назад высилась гора, теперь зияла огненная рана. Осколки камня, некоторые размером с дом, падали с небес дождем пылающего ада. Из чрева земли поднималось нечто. Сначала ввысь взметнулся столп жидкого пламени, поднимая клубы пара и пепла. Потом показалась чешуя. Раскаленная докрасна, она обвивалась огнем. Каждая пластина была размером с телегу. Огненный исполин выползал в мир. Рожденный из огня и ярости, на свет явился сам Чжулун. Гигантский змей, чье тело извивалось и заставляло сдвигаться горы, а землю проседать. Наконец поднялась голова. Белые, затуманенные глаза чудовища смотрели вперед. Огромная пасть не имела языка, а только бездонную черноту, обрамленную острыми клыками. Жар от него достиг Цзян Чэна и Вэй Усяня мгновенно. Воздух заплясал маревом, заставляя мир искажаться, как в дурном сне. Дождь, ливший секунду назад, превращался в пар, не долетая до земли, окутывая все в удушливый туман. И на хребте Чжулуна, там, где сходились пылающие пластины, сидел он. Мэнчэнь. На фоне исполина он казался всего лишь темной точкой. Но даже отсюда Вэй Усянь увидел, что рукава одеяния Мэнчэня были сорваны, а кожу с рук полностью содрали. На его шее висел шнурок, на котором закреплена истинная жемчужина. Питая ее своей кровью, Мэнчэнь приносил ей самую мощную жертву — свою жизнь. Властью Чжу он заставлял пресмыкаться самого Чжулуна. А потом Мэнчэнь медленно, с невозмутимостью владыки, поднял руку. Огненный Змей, испустив рев, от которого затрещали кости даже на расстоянии, начал свое движение. Он полз, воспламеняя все вокруг своим телом. Мэнчэнь направлял Змея к Вэй Усяню и Цзян Чэну. Воздух закипал волнами видимого жара. От невыносимой температуры трескалась почва, редкие уцелевшие деревья вспыхивали одно за другим. Змей повел головой, и река всесокрушающего огня полилась веером, выжигая местность. Грохот был оглушительным. У Цзян Чэна не осталось надежды. Все, что они прошли, все победы — стерлись в пыль. Все звуки для него исчезли, мир застыл. Он достал сверток, развернул и посмотрел на заколки. Пепел оседал на одежде. Цзян Чэн смотрел, чувствуя, как плачет душа. В последний раз глянув на них и жалея так сильно, что не отдал, Цзян Чэн убрал их. Сделал шаг к пламени — Змей приближался, заполняя собой все небо — но его остановили и развернули. Вэй Усянь, избитый и раненый. Один глаз закрыт и опух, лицо в кровоподтеках, с уголков рта текла кровь. Но все же, он выпрямился — как мог — и твердо посмотрел на Цзян Чэна. Сквозь рев, он громко сказал: — Забирай детей, Лань Сичэня и уходи. — Что? — до Цзян Чэна не дошел смысл сказанного. — Пока печать на месте, вы сможете уйти. — Что ты несешь?! А как же ты! Ты совершенно без сил! — Я буду культивировать. Слова прозвучали тише грома, но ударили Цзян Чэна сильнее любого заклинания, выбивая из-под ног землю. Он слышал приближение Чжулуна, но не мог заставить себя пошевелиться. — Ты спятил? — его голос сорвался. — Ты же умрешь! Ты… Как же Лань Ванцзы?! Культивировать энергию в состоянии Вэй Усяня — подобно смерти. Заставить ци циркулировать с такой мощью, а затем вырваться на свободу значило уничтожение не только ядра, но и всех меридиан. — Лань Чжань… Возможно, он мертв. А если нет, — Вэй Усянь посмотрел через плечо Цзян Чэна, видя, что Змей наклонял свою чудовищную голову, готовясь к точному удару, — то я должен сделать все, чтобы прекратить это. Уходи. Змей заревел, предупреждая их о скорой кончине. Вэй Усянь, покачиваясь, отпустил Цзян Чэна и глубоко вдохнул. Отступив, он обогнул брата, друга, соратника и заставил умирающее тело послужить ему в последний раз. Вэй Усянь приготовился. Пасть змея раскрылась, обнажая бездну, в которой клубился сгусток ослепительно-белого огня. — Какой ты идиот! — Цзян Чэн вдруг рывком вырос перед ним, отбрасывая Вэй Усяня в сторону. — Ты так ничего и не понял! Огонь полился из пасти. Меридианы Цзян Чэна вспыхнули фиолетовым маревом, выступая сквозь кожу и ускоряя течение ци. — Никто не уйдет, Вэй Усянь. Если умирать, то всем вместе! Он выставил руки вперед, из последних сил воздвигая щит. Его впечатало в землю, кости затрещали под невыносимым давлением. Кажется, он кричал. Огонь извергался прямо на них, но Цзян Чэн не собирался умирать. Он думал, как суров мир, но насколько он же прекрасен. Думал о том, сколько у него отняли, но сколько теперь лежало пред ним. Думал о серых глазах, цвета хмурой тучи, полных спокойствия. Думал о том, что наконец-то смог прийти к миру со своим братом. О том, что смог наконец-то простить самого себя. «Я не отпущу. Ни за что». — Вам не победить! — донесся сверху леденяще-спокойный голос Мэнчэня. Залп огня кончился, и Цзян Чэн рухнул на землю; фиолетовое сияние в его меридианах погасло, оставив только почерневшую кожу. Но Вэй Усянь, едва живой, с окровавленной рукой, подхватил его, кривясь от боли, пронзившей его раскаленным клинком. — Как же с ним справиться? — спросил Цзян Чэн, по крупицам собирая все силы, что остались. — Не знаю, — обреченно, с усталостью, накопленной за две жизни, прошептал Вэй Усянь. Он крепко сжал Чэньцин, словно прощаясь, и тяжело вздохнул. Вдруг рев змея исчез. Все звуки утонули в легкой, ненавязчивой мелодии. Вэй Усянь вскинул голову, ища ее источник. А Цзян Чэн напрягся всем телом. Его лицо исказилось от ужаса. — Нет… — шепотом произнес он. — Нет, только не ты! Ты же должен был меня ждать! Ты же обещал! Звук сяо усилился. Задул ледяной ветер. Сияющая вспышка вырвалась из разрушенного грота. Рука, державшая Цзян Чэна, упала плетью. Вэй Усянь осел на колени. Губы беззвучно прошептали: — Лань Чжань… А затем небо пронзил белый луч.

***

Лань Сичэнь тяжело дышал. Каждая рана требовала особой концентрации. Жизненная сила утекала, оттого залечивание затянулось. После самого крошечного пореза приходилось делать перерыв и ждать, когда звезды перед глазами угаснут. Он желал как можно быстрее разобраться с этой проблемой и двинуться на помощь. Да, обещал оставаться здесь и ждать. Но разве сердцу прикажешь в муках ожидать развязку, когда тот, кто дорог, находится в опасности? И вот когда он смог более-менее стоять на ногах — но все же сил было катастрофически мало — Лань Сичэнь услышал грохот такой силы, что на миг заложило уши. А затем он увидел огненного змея. Его глаза широко распахнулись, душа сжалась от ужаса. Захотелось броситься прямо сейчас в гущу сражения и стоять бок о бок с тем, к кому стремилась вся его суть. В то же время Сичэнь понимал — сейчас он обуза. Цзян Чэн отдал большое количество сил и не успел восстановиться. Приди он туда, стал бы только мешать и отвлекать. Прикрыв глаза, Лань Сичэнь поднес сяо к губам и тихо-тихо наиграл мелодию. Едва слышными нотами она поплыла по земле, тронула листья и углубилась в щели горы. Путь был намечен. Лань Сичэнь бросил взгляд на огненные всплески и стал молиться богам про себя, чтобы в этот раз он успел.

***

— Что нам делать?! — закричал Цзинь Лин, задыхаясь от раскаленного воздуха. Он пытался перекричать неистовый рев огненного монстра. Они стояли с другой стороны горы, отделенные от адской битвы лишь хребтом, который содрогался под ударами, и видели, как тяжело давалось сражение. Лань Сычжуй не шелохнулся. Он смотрел не на зарево, а на гуцинь в своих руках. Перед ним лежал выбор: он мог бросить все и побежать на помощь, поддавшись первому порыву сердца, — и этим, возможно, погубить всех. Или мог довериться словам Вэй Усяня. И выбор был сделан. Спокойствие, тренированное в клане Лань, очистило разум. Холодным потоком оно заполнило каждую клеточку. Стой здесь Вэй Усянь, поразился бы, насколько Сычжуй походил сейчас на Лань Ванцзы. Лань Сычжуй поднял голову. В его обычно мягких глазах не осталось и тени юношеской неуверенности. Твердым, как сталь, голосом он произнес: — Наша задача — удержать границу. Усиливаем печать. — Лань Сычжуй выпрямился во весь рост. — До последней капли ци. Цзинъи и Цзинь Лин переглянулись. Без слов, они единым движением вытащили мечи. Клинки засверкали в багровом отсвете. Молча кивнув, они разошлись на позиции. Вэнь Нин с грустью смотрел на них. Он думал о том, что сегодня мальчики, за которых он всегда волновался, — исчезли. На их месте стояли воины. Настоящие мужчины. Их взгляды с Лань Сычжуем пересеклись. На мгновение время замерло. Что-то в глубине серых глаз изменилось безвозвратно. — Иди, — заговорил первым Лань Сычжуй. — Ты нужен ему там. Вэнь Нин тяжело кивнул. И, развернувшись, глядя в самое сердце зарева, он двинулся вперед. Шаг за шагом возвращался к своему хозяину в самый темный час.

***

Если за стенами грота царил ад, то здесь внешние звуки отдавали глухим эхом. Минуя завалы, держась за руку с почерневшими от угля пальцами, которая к тому же вновь начала кровить, Лань Сичэнь шел вперед, заставляя себя делать каждый шаг. Обугленные обломки камней преграждали путь, и приходилось пересиливать себя, чтобы преодолеть их. Он долго рыскал по лабиринтам, пока не увидел белый луч, которого в такой тьме быть не должно. Чем ближе подходил Сичэнь к разлому, тем чаще стучало его сердце. За это путешествие Лань Сичэнь познал так много оттенков страха; вот и сейчас ему открылся новый. Ужас, смешанный с удивлением и восторгом. Когда он вышел из разлома, на мгновение его полностью ослепило. Лань Сичэнь поднял ладонь, прикрыв глаза. А когда смог немного привыкнуть, сделал уверенный шаг вперед и дрожащим, но ласковым голосом произнес: — Ванцзы… Схватившись за ворот одеяния, Сичэнь сжал зубы. Белый свет был ничем иным, как огромным полупрозрачным и пульсирующим куполом, накрывшим в позе лотоса Лань Ванцзы. Ванцзы парил в сантиметре от земли, тело было выпрямлено в струну, а пальцы сложены в сложную мудру на коленях. Привычно бледное лицо теперь светилось изнутри, обретая перламутровый оттенок. По коже текли волны холодного сияния — это концентрированная ци, циркулирующая по меридианам. С каждым циклом свет становился ярче, а воздух внутри купола густел. От тела Лань Ванцзы исходила сокрушительная мощь, заставлявшая мелкие камешки на земле подпрыгивать. Лань Ванцзы — его брат, человек, прошедший столько страданий, выживший после стольких битв, — превращал свою душу в оружие и готовился умереть. — Ты слишком слаб! — Он шел к брату, чувствуя, как густеющий на пути воздух сопротивляется ему. — Ты погибнешь! Ванцзы! Остановись! Лань Сичэнь сделал еще шаг, вновь зовя брата, но тот не отвечал. Вибрации, исходившие от него, пронзали тело Сичэня, бередя только зажившие раны. Но спокойствие на лице Лань Ванцзы было обманчивым. Сичэнь видел, как на висках и шее брата пульсировали тончайшие веточки переполненных меридиан. С каждой секундой свет становился ослепительнее, а холод — нестерпимей. — Ванцзы, ты разорвешь себя изнутри! — голос Сичэня сорвался. Внезапно глаза Лань Ванцзы открылись. В них не было ни боли, ни страха, только тихая нежность и решимость. Пространство пронзила новая вспышка. Лань Ванцзы не шевелил губами, но в сознании Сичэня ясно раздалось: «Я должен». Лань Сичэнь не видел другого выхода. Он вздохнул. — Прости, я не сдержал обещания, — прошептал он. — Но он мой брат. Он сделал шаг. Удивительно, как мало человеку нужно для счастья. Одна улыбка — и твое сердце поет. Один поцелуй — душа наполняется светом. Один человек — и ты готов отдать жизнь, чтобы спасти целый мир для него. Лань Сичэнь вплотную подошел к куполу и опустился на колени прямо перед братом. Боль в боку кричала, кровь на руке застывала ледяными корками, но он загнал все глубоко внутрь. Удивительно, насколько разной может быть любовь. Как она поглощает, как заставляет жертвовать, сколько тепла вызывает и сколько страданий. Лань Сичэнь закрыл глаза и обратился внутрь себя. К своему собственному измученному золотому ядру, к остаткам ци, едва теплящимся в опустошенных меридианах. Перед глазами — вся жизнь. Все улыбки и смех, потери и слезы. Сичэню было жаль, что он столько не успел испытать, но зато как много успел почувствовать! Он вспомнил детство и юношество, все победы и поражения. Потери. И приобретения. Ци встрепенулась. Лань Сичэнь видел образ Цзян Чэна у озера. Этот зачарованный взгляд, когда он смотрел на светлячков. Когда впервые показал себя настоящего и не испугался. А затем Лань Сичэнь открыл глаза. Перед ним его брат. Тот, кого он растил, защищал, и тот, кого самолично наказывал и долгие годы ненавидел себя за это в душе. То, что он собирался сделать, — меньшее, чем мог бы отплатить. Прямо сейчас, глядя в сердцевину купола, он видел не мужчину, а маленького мальчика, большими глазами взирающего на него. Малыша, что ждал годами на крыльце мать. Малыша, что молча терпел боль. — Ты не один, — прошептал Лань Сичэнь. — Я с тобой. Останавливать культивацию такого уровня сродни самоубийству. Вместо этого он сделал нечто более опасное. Он разомкнул границы своей собственной ци, ослабив внутреннюю защиту, и позволил ей свободно течь, направляя ее вокруг купола. Задумка была до ужаса проста, оттого и опасна. Чтобы Лань Ванцзы не потерял себя и не растворился в чистом потоке, Лань Сичэнь свяжет их между собой. Опасность в том, что таким образом при слабости Лань Сичэня его собственная ци могла раствориться, а вместе с ней и сам Сичэнь. В тот миг, когда их ци соприкоснулись, Лань Сичэнь едва не потерял сознание. Его наполнили холод и бескрайняя мощь. И воля Лань Ванцзы, уже почти потерявшая человеческий облик, оставив лишь одну задачу — защитить. Сичэнь сжал зубы, чувствуя, как его слабая ци начала поглощаться. По его коже пополз иней. Но в то же время посинение кожи Ванцзы остановилось, и появлялось нечто другое… Внезапно пещеру сотряс рев. Лань Сичэнь дрогнул, отчего связь отдала звоном в кости Сичэня, и он застонал. Он сильнее прижал окровавленную ладонь к поверхности купола, отдавая последнее, что у него было. — Держись… — его голос был уже едва слышен. — Я… с тобой… И тут… … его отбросило прочь! Ци обожгла нутро. «Проход» закрылся. Он едва сдержал крик. Приподнимаясь на дрожащих руках, Лань Сичэнь твердо намеревался вернуться на прежнее место, но застыл. Лань Ванцзы, продолжая парить, смотрел прямо на него. Свет вокруг формировался в определенный силуэт. На лбу Лань Ванцзы проступила красная духовная отметина. — Спасибо, брат. Сыграй для меня. Я должен слышать, куда мне вернуться. И в этот момент свет в пещере погас, поглощенный фигурой Лань Ванцзы. Снаружи, прервав свой рев, Огненный Змей развернулся, почуяв настоящую угрозу.