Полный песец

Я сажусь в угол клетки, подтянув колени к груди, и пальцы сами тянутся к хвостику. Он дрожит, мягкий, незнакомый — чужой и мой одновременно. Трогаю уши, острые, пушистые, тоже дергаются сами. Всё это неправда, не может быть правдой. Но я чувствую — внутри что-то есть, там, в груди, тихо-тихо дрожит что-то новое. Маленький комочек тепла. Мой зверёк. Он прижался ко мне изнутри и трясётся, боится сильнее, чем я сам. Я пытаюсь погладить его мысленно, но не знаю, как. В дверь лавки кто-то стучит, и Готлиб уходит, а я всё слышу его голос. Ты редкая зверушка, и у меня на тебя большие планы. Он распродаст меня по кускам. Сердце, печень — как мясо на базаре. А некоторые вырежет несколько раз, потому что у меня регенерация. Дважды, трижды, сколько выдержишь. Ты у меня золотая жила, мальчонка. Я сжимаюсь еще сильнее, хвост сам вьётся вокруг бёдер, будто защитить хочет. Но от этого не защитишься. Я умру здесь. Даже если не сразу — умру. Я не выберусь. Вспоминаю свою жизнь — ну, как жизнь. Вспоминать-то особо и нечего. Все серое, слякотное. Чужие пороги, чужие руки, которые хватали меня там, где я не хотел. Кому нужен голодный мальчишка? Только как игрушка. Кто-то кормил — за это я платил. Кто-то давал крышу — и снова платил. Телом. Всегда телом, чем еще я мог. Иногда насиловали просто ради смеха. Мне казалось, что хуже не будет. Но оказалось, что будет. И все равно… я не хочу умирать. Я хочу жить. Пусть и плохую жизнь, но жить. Чёрт возьми, я впервые чувствую, что во мне есть что-то большее, чем просто грязь и сломанный мальчишка. Теперь я знаю, что со мной было не так — эти феромоны зверя, которые притягивали мужчин. Я мог бы что-то сделать. Может быть, научился бы держать это под контролем. Может быть, смог бы жить иначе. Не как кусок мяса. Не как игрушка. Но теперь у меня нет даже шанса. Зверёк внутри вздрагивает, тихо поскуливает. Он — часть меня. И я не хочу, чтобы его вырезали из меня вместе с печенью или глазами. Я хочу узнать его. Хочу понять. Он совсем крошечный, не понимает, что происходит, только жмётся ко мне, ищет, за что держаться. А я не могу его защитить. Даже себя не могу. И от этого хочется кричать. Но я молчу. Просто жму хвост к груди, и он мокрый от слёз. Я так жалею, что сбежал — до скрипа зубов, до тошноты, до кома в горле. Поверил Готлибу — наивный тупой щенок. Поверил, что кто-то может помочь не ради выгоды. Никто никогда не делал ничего для меня просто так. Никогда. Всегда — цена. Всегда — грязные руки, всегда — чужой запах, чужие губы, чужая власть. И я, согнувшийся, терпящий. Идиот. Подумал, что мир изменился. Был только один, кто защищал меня. Дорхан. Чертов зверь, огромный, страшный, пахнущий похотью и кровью. Пусть не меня самого — свою собственность, свою игрушку, свою шлюху — но защищал. Я вспоминаю ночь, когда я сбежал. Как он пришел, пьяный, голодный, жаждущий меня. Я видел, как он меня хочет. Видел, как у него трясутся руки. Думал, что возьмет меня, как всегда. Но он не стал. Обнял, целовал, шептал, что не хочет ломать меня. И ушёл сам. Лёг на лавке, оставил меня одного. Я тогда думал: вот оно, наконец, свобода. Идиот. Слепой идиот. Я не знаю, что у зверя в голове. Может, это игра, а может, он и правда пожалел меня. И это уже не важно. Дорхан бы вырвал меня отсюда. Сколько бы крови ни пришлось пролить, сколько бы костей перемолоть — он сделал бы. Для своего маленького, для своей Милли. Но я сбежал. Я выбрал свободу. Снизу слышится грохот — будто что-то тяжёлое рухнуло, потом короткий, сдавленный вскрик Готлиба. У меня перехватывает дыхание. Я подскакиваю в клетке, цепляюсь пальцами за прутья, уши подрагивают. Сердце колотится как ненормальное — страшно. Что там? Что происходит? Может, грабёж? Может, кто-то вломился? И внутри вдруг вспыхивает надежда. Безумная, ни на чём не основанная, но горячая, как пламя: вдруг это что-то, что остановит его, что спасёт меня. Слышу громкие шаги по лестнице, и дверь распахивается. На пороге — здоровенный мужик, широкоплечий, с тяжёлым взглядом. Чужой. Но зверёк внутри меня заливается радостным визгом: волк. Это волк. А значит — он от него. От Дорхана. Меня захлёстывает радость, такая сильная, что я даже забываю, что должен бояться. Хоть и не знаю этого мужика, но знаю точно: он пришёл спасти. — Ну-ка… — он присвистывает, разглядывая меня, глаза задерживаются на моих ушах, на хвосте, что я сжимаю руками. — Вот оно что. Так ты и вправду зверёныш. Беленький, пушистый, — ухмыляется широко, будто увидел забавную игрушку. — Милота-то какая, мать твою. Мужик оглядывается, находит какую-то металлическую палку и легко срывает замок на моей клетке. Щелчок, и дверца распахивается. — Пошли, малыш, — он тянет мне руку, и я вылезаю, опираясь на большую и грубую ладонь. Мы спускаемся вниз. И там — второй громила-оборотень. Он держит Готлиба, который трясется от ужаса, пищит и пучит безумные глаза. Но воин лишь ухмыляется, глядя на меня. — Ну и ну, — хмыкает. — В самом деле щенок. — Ну что, мелкий, — говорит первый. — Расскажи, что этот урод собирался с тобой сделать? Я вздрагиваю, даже просто вспоминая об этом. — Хотел… разобрать по частям. — бормочу я. — На органы. На лицах обоих волков расползаются одинаковые хищные ухмылки. — Вот как, — тянет тот, что держит Готлиба. — Это даже забавно. Первый поворачивается ко мне. — Зверёныш, — говорит, — сядь в уголке, прикрой свои пушистые ушки. И глазки тоже. Сейчас будет некрасиво. Готлиб начинает вырываться, визжит, лепечет что-то жалобное, как будто хоть один из этих двоих способен сжалиться. Я уже понимаю — ему конец. Делаю как сказали, отворачиваюсь и крепко зажимаю уши. Но это не помогает. Вопли его — дикие, пронзительные, страшные — пролезают прямо в голову, режут словно ножами. Они делают с ним то, что он хотел сделать со мной. Разбирают. По кускам. Меня трясет, каждое завывание продирает насквозь. Я кусаю губу до крови, чтобы не закричать вместе с ним. Но зверёк во мне, дрожавший от страха, замирает, прислушиваясь. Он спокоен. Даже… тянется. К этим двоим, к двум волкам рядом, к их запахам, к их силе. Для него они свои, он хочет, чтобы они были своими, его стаей. И я чувствую этот его зов. Будто изнутри тянет шагнуть ближе, потереться, прижаться. «Рядом с ними безопасно», — шепчет он. — «Они защищают нас». А я только ещё сильнее сжимаюсь. Я боюсь их. Они такие же, как Дорхан. Огромные, сильные, звери. Они жестоко убивают человека без всяких сомнений. Крик обрывается внезапно. Становится тихо. Слишком тихо. Я боюсь открыть глаза, боюсь увидеть, что там. Один из громил присаживается передо мной: — Всё, зверёныш, — говорит он спокойно. — Можешь убирать ладошки. И я вспоминаю, что это не конец. Что меня спасли не просто так. Что я должен вернуться. «К нашему альфе», — радостно повизгивает мой зверек.

***

Я стою на четвереньках с задранным хвостом, как последняя сучка, и вою. Не от боли, а от, мать его, удовольствия. Дорхан держит мои бёдра и буквально зарывается своим длиннющим языком в задницу. — Посмотри на себя, сучонок, — рычит он, отрываясь и вдавливая палец в мою горячую, податливую жопу. — Хвостиком машешь, дырочка дрожит… хочешь своего вожака, маленький? — Н-не хочу, — выдавливаю я сквозь зубы, хотя голос предательски срывается на стон. Дорхан только ржёт, низко и довольнo, растягивает меня толстыми пальцами до сладкого жжения. И язык снова и снова врывается внутрь, быстрый, жадный, вылизывает меня до судорог. Я стону так громко, что сам себя пугаю. Ненавижу это. Ненавижу, что мне так охуенно. Эта похотливая тварь внутри меня просто сходит с ума — визжит, вертит хвостом и подставляет зад своему альфе. Течёт, блядь, как сучка на выданье. Я и не знал, что там вообще можно течь, — а вот же оно: горячее, скользкое, липкое, и Дорхан жадно слизывает каждую каплю, будто самый сладкий нектар. Я мог бы посмеяться, если б не стонал. Как бы это облегчилo мне жизнь раньше, когда меня долбили всухую, — но нет. Эта сука решила течь только для него. Для этого чёрного ублюдка. — Не ври мне, щеночек, — ухмыляется он, хищно облизываясь. — Так и умоляешь всем телом — раздвинь меня, Дорхан, выеби меня, Дорхан. Он вынимает пальцы, поднимается. Лохматый черный хвост лупит меня по бокам. Шлёп — огромный хер ложится мне на жопу, горячий, тяжёлый, будто вся его ярость и похоть сосредоточились в этом одном месте. — Ммм, мое сокровище, — рычит он, прижимая головку между булок и водя ею туда-сюда, будто дразнит. — Жадная, мокрая шлюшка… Какой же ты красивый, малыш… Я кусаю губу, хвост предательски дёргается. — Давай, сладенький, попроси, — шепчет он ласково, но в голосе звериное нетерпение. — Скажи своему альфе, чего хочешь. Скажи, и я войду. — Иди н-нахуй, — упрямо выдавливаю я, но его хер давит в щелку так, что меня трясёт. — Это ты хочешь на хуй, пушистый мой, — смеется он. — Твоя дырочка меня зовет, твой маленький зверек скулит, чтобы я его взял. Он умнее тебя, мальчик, он хорошо понимает, кого хочет. И мой озабоченный песец действительно воет от возмущения, толкает изнутри — скажи! проси! умоляй! альфа ждет! альфа твой! — Ну же, сучонок, — Дорхан сдавливает мои бёдра, наклоняется, прижимает к себе. — Скажи, как ты хочешь. Не заставляй меня самому вытаскивать признание из твоей дырки. Он прикусывает мою шею, зубы давят на нежную кожу, и я выгибаюсь в дрожи, буквально таю в этом чувстве. Каждая капля боли и горячего давления сводит с ума, делает невозможным сопротивление. Я вгрызаюсь зубами в предплечье, чтобы не закричать, но всё тело дрожит. Я уже не могу ни думать, ни спорить. Всё сводится к одному: хочу. Хочу его, этого ебаного зверя, хочу, чтобы вошёл и разорвал, чтобы драл меня, пока не сдохну. Я зажмуриваюсь. В груди тесно, внутри бьётся зверёк — счастливый, возбуждённый, пьяный от него. — Да выеби меня уже, чёрт тебя дери! — рычу я. Дорхан хохочет, роняет тяжёлый поцелуй в затылок и входит резко в мою мокрую дырку. Яйца с размаха шлепаются о промежность — и я вою, хвост трепыхается, зверёк внутри ликует, а я сам готов провалиться сквозь землю. — Вот так, — мурчит он прямо мне в ухо, сгибаясь сверху. — Как же мне повезло с твоей тугой жопкой. А как мне повезло… Если б не эта чертова регенерация, меня бы давно порвало, и я бы точно не дожил до проклятого момента, когда умоляю этого ублюдка отодрать мой зад. Но вот я здесь. Его толчки выбивают воздух из лёгких, мои стоны превращаются в скулящий вопль, и с каждым ударом я все глубже тону в собственном унижении и удовольствии разом. Я давно на пределе — и стоит Дорхану обхватить грубой ладонью мой член и жестко дернуть несколько раз, как я кончаю, протяжно скуля. — Быстро, — хохочет он, не останавливаясь. — Совсем щенок. — Заткнись, — выдыхаю, утыкаясь лицом в подушку. Он держит меня крепко, жарко дышит в затылок и ебёт дальше, пока не рычит низко и сам не срывается. И тут я чувствую что-то странное — его хер будто становится больше. Тупо раздувается внутри меня. Я вскакиваю, оглядываюсь через плечо, дыхание сбивается: — Эй, эй, что ты там делаешь?! — выдыхаю, пытаясь отодвинуться. Но он только сильнее прижимает меня к себе — глаза светятся, уши торчком — и ухмыляется своей волчьей пастью. — Вяжу тебя. — Ч-что?! — Узлом, чтобы ты знал, чей ты. Я чувствую, как внутри растёт, распирает, кажется, что сейчас разорвёт нахер. — Ты охренел?! — бьюсь я в панике. — Это не влезет! — Уже влезло, — рычит он, облизывая мою шею. — Расслабься, маленький. Тебе понравится. Мелкий сучонок внутри меня дрожит в экстазе, визжит: «Да! Моё! Наш альфа!» — и меня тоже накрывает. Страх тает в горячей волне, расползающейся по телу, я стону, хвост колотится по простыне, а узел окончательно запирает меня изнутри, не отпуская. — Вот так, — рычит Дорхан, крепко держит меня за бёдра. — Теперь ты мой полностью. Моя сладкая сучка. Мой зверь устало повизгивает, отзываясь, а я — нет, я, блядь, не согласен, я не его сучка… И я ненавижу себя за то, что от этого безумного давления, полноты, от этого безысходного захвата мне хорошо. Так охуенно хорошо, что мир рвётся на части. Всё, что я могу, — это спрятать лицо в подушку и выдохнуть: — Твою мать, Дорхан… А он только смеётся и целует мою спину.

***

Я лежу на боку, горячий узел внутри туго пульсирует, тянет. Дорхан обнимает меня сзади, тесно прижатый, и при каждом его движении по телу пробегает дрожь. Его дыхание жарко скользит по моей шее, пальцы лениво гладят живот. Я уже почти не стону — просто дышу глубоко, привыкая к этой новой тяжести. Мой зверь урчит, счастливый до соплей: «Наш альфа. Наш. Так и должно быть. Он держит нас. Он вяжет нас. Мы одно». Он бы хотел, чтобы Дорхан держал его на этом узле вечно, маленькая ебливая тварь. С каждым днем мне все сложнее отделять себя от него, понимать, где заканчиваюсь я и начинается он. С тех пор как он проснулся, я будто собрался воедино. Раньше чего-то не хватало — словно я жил полчеловеком. А теперь я цельный. Только вместе с этой цельностью пришли желания, от которых у меня волосы встают дыбом. Хотеть, чтобы меня ебал такой, как Дорхан… самому лезть на него, вставать на колени, подставляться, сходить с ума от кайфа… Это не я. Это мой зверь. Но он внутри меня. Значит, это и я тоже. Он тащится по этому черному ублюдку, по его запаху, по его огромному хрену. А я… я все еще боюсь его. Дорхан научил меня держать феромоны при себе — и теперь мужчины не смотрят на меня как на кусок мяса. Я могу ходить по деревне, не боясь каждого самца. Никто больше не пялится, не тянет руки. Это охуенное чувство — не привлекать внимания, быть невидимым для тех, кто привык хватать. Рэндок успокоился. Да и сам Дорхан успокоился. Его одержимость мной не прошла, но превратилась во что-то другое. Он больше не ебет меня как проклятый каждый час, не таскает везде за собой, не запирает дома, потому что теперь он уверен, что я принадлежу ему. Потому что я его сучка, его щенок, его пара. Он так решил — меня никто не спрашивал, да я и не могу возразить, потому что мой зверь хочет этого больше жизни. Когда мы наедине, эта пушистая потаскуха заливает все вокруг своим запахом — и альфа звереет так, что мне страшно, и одновременно сладко до одури. Стая приняла меня. Ольда так и вовсе взяла под свое крыло, учит меня всему и кормит вкусностями. Я свой, такой же, как они. Часть чего-то. Я больше не один.

***

— Надолго мы так? — бурчу я, подёргивая бёдрами. — Или ты планируешь держать меня привязанным сутки? Он усмехается, гладит по животу: — Всегда, маленький. Ты — моя любимая сучка. Я шиплю раздраженно и дергаю хвостом: — Ещё раз сучкой назовёшь — укушу. — Укуси, звереныш мой, — рычит он с такой жадной нежностью, что у меня в животе что-то переворачивается. — Всё равно не отпущу. Я закрываю глаза, вдыхаю его запах. Густой волчий запах вожака. Узел все еще пульсирует во мне — от него не уйти, не вырваться. Но странное дело — я уже не уверен, что хочу. Пусть держит. Пусть вяжет. Пусть мой зверёк тащится. Я учусь принимать это. И может, однажды мы будем хотеть одно и то же.