Полный песец

Примечание: часть незапланированная, прошу отнестись с пониманием ☺️

***

Я уже мирно дрыхну, свернувшись клубком под одеялом, когда на меня рухает по меньшей мере небесный свод. Кровать проседает, меня подбрасывает, и сверху валится горячая туша Дорхана. — М-мать твою… — выдыхаю, кривясь, потому что от него несёт так, будто он купался в бочке с самогоном. Чистый перегарище, блядь, аж глаза режет. Вот так у них нынче военные советы проходят, ага. Тяжёлая лапища ложится мне поперёк груди, как будто я ему подушка. Давит так, что хрен вздохнёшь. Я зажмуриваюсь, собираясь уже оттолкнуть, но вдруг… чую… Запах. Сквозь этот сраный перегар пробивается густой, сильный, звериный запах. Под всей этой дрянью дышит мой волчара. Настоящий. Дикий, тянущий, сводящий с ума. Я втягиваю носом — и мурашки бегут по коже, а во рту скапливается слюна. Песец внутри меня оживает, радостно подвывает: Наш альфа. Наш. Бухой вусмерть и воняющий, как выгребная яма после праздника. Я открываю глаза полностью. Дорхан пьян, зверь в нём не держится, лезет больше, чем обычно. Уши торчат, по плечам — пышная грива растрепанных волос. Рот приоткрыт, и из него на подушку стекает слюна, — но еще видно, что клыки увеличились. Он красивый, блядь, в этом зверином уродстве. Я с трудом выползаю из-под руки, которая уже больше похожа на лапу с огромными когтями. Долбанет такой — точно откинешься. Дорхан лежит голышом на животе, плечи, спина и бедра покрылись короткой черной шерстью. Его хвост занял половину кровати и изредка подрагивает во сне. Я принюхиваюсь к его волосам, к шее, втягиваю сырой и теплый запах. Мой зверек внутри пищит от восторга, рвется наружу — и я выпускаю его. Зарываюсь носом в черную гриву, вдыхаю глубже, не могу остановиться. Мой хвост сам собой дёргается, и я вдруг понимаю, что тихо урчу. Скольжу носом дальше — по плечу, по спине. Его тело горячее, как печь. На пояснице — густая полоса шерсти, мягкая, тёплая. Я не удерживаюсь и трусь об нее щекой. Чем дальше, тем сильнее тянет. Туда, где запах становится самым густым, острым, волчьим до одури. Нюхни! Подползай ближе! Нюхни альфу! Под хвостом самое сладкое! Да ебаная ты похотливая тварь, ты вообще нормальный? Нюхать жопу пьяного мужика?! Но запах такой сильный, что дурманит, как самый крепкий самогон, сбивает с толку. Я двигаюсь осторожно, боюсь разбудить этого здоровенного ублюдка, но и удержаться уже не могу. Опускаюсь лицом ниже, ниже. Пахнет самым сильным кобелем, пахнет мощью и властью, перед которыми мой маленький дефективный зверь готов ползать на пузе. Я сам себе не верю, что делаю это — но прижимаюсь носом к большой заднице Дорхана. Сокровище! Еще! Еще! Его хвост мешает, закрывает всё самое сладкое. Я сглатываю, пальцами осторожно отвожу его в сторону — и запах бьет в нос так, что голова кружится. Жарко, густо, по-волчьи, по-мужски. Я втягиваю воздух — и не могу остановиться. Жадно, глубоко, снова и снова. В паху мгновенно тяжелеет, член резко встает, я шиплю от внезапного возбуждения. Меня бросает то в жар, то в холод. Я понимаю, что делаю полнейшую дикость, но зверёк урчит и толкает: ещё. Развожу ладонями мускулистые ягодицы. Передо мной — его дырка. Чёртова задница моего альфы. Такая близкая, голая, беззащитная. — Блядь… — выдыхаю я и наклоняюсь. Сначала только прижимаюсь губами. Потом касаюсь языком — быстро, несмело. Сразу накатывает волна стыда, но и дрожь удовольствия по всему телу. Я прикрываю глаза и снова провожу языком — уже медленнее, смелее, скольжу по складочкам, собирая вкус. Он солёный, горький, так, что должно быть мерзко, но меня пробирает до мурашек. Дорхан во сне шевелится, низко стонет. Сердце сразу уходит в пятки, и я едва не отпрыгиваю. Но он не просыпается. Только хвост дергается, а бёдра расходятся чуть шире. И тут меня прорывает. Я приникаю губами, провожу языком по кругу, жадно вылизываю эту трепещущую дырочку. Его вкус, его запах кружат голову. Дорхан ворочается, постанывает, иногда рыкает во сне. А я наглею всё больше. Широко раздвигаю булки руками, лезу языком внутрь, жру его, как голодный. Слюни текут по подбородку, мне похуй, не могу остановиться. Я дрожу от ужаса, что он сейчас проснется и прибьет меня, и от дикого восторга, что я лижу альфу там, где он беззащитен. Мой член стоит, дрожит от напряжения, а ебанутая пушистая скотина внутри визжит от кайфа. Возьмем его! Пусть альфа почувствует нас внутри! — Ты совсем ебанутый, — шепчу я сам себе, но уже тянусь. Раздвигаю его осторожно, подушечкой пальца касаюсь самого центра. Кожа горячая, нежная, мокрая после моего рта. Я прикусываю губу и медленно вдавливаю. Внутри туго, сразу обхватывает, как будто сам зад не хочет отпускать. — А-а… — срывается у него. Низкий, хриплый стон, выдох сквозь зубы. Он не проснулся, но тело отозвалось. Я замираю, леденею от страха. Волчья жопа сама втягивает палец глубже. Я дрожу, но продолжаю, проталкиваю до конца. Чувствую упругий бугорок, и стоит едва нажать — как он выгибается и глухо рычит. — Да… сука, — шепчу я, и сам чуть не кончаю от этой власти. Ебаный пиздец, мой палец в нем. Я реально трахаю пальцем Дорхана. Я хищно ухмыляюсь. Чёрт, да. Почему нет? Альфа всегда ебет меня. А если я — его? Хоть раз. Я двигаю пальцем снова, сильнее — и он стонет опять. И вдруг резко дергается, тяжело втягивает воздух — и открывает глаза. Янтарные, звериные, мутные от бухла, но слишком ясные, чтобы не заметить мой палец в его жопе. Пиздец. Всё. Сейчас убьёт. Бесславная смерть. — Что за… — хрипит он. — Ты что, блядь, творишь?! Он пытается приподняться, и я отчаянно дергаю пальцем внутри него — потому что это мой единственный шанс выжить. Дорхана выгибает в спине, а изо рта вырывается низкий мучительный стон. Его лицо искривляется в странном выражении: злость в каждой черте, но губы дрожат от удовольствия. — Убью… тебя… с-сука — шипит он, вцепившись когтями в простыню. Но бёдра его сами подаются назад, навстречу моему пальцу — я двигаю им еще, поглаживая его чувствительное место. И он — снова стонет, захлебывается в собственном дыхании, так что у меня всё внутри переворачивается. Дави туда, держи его, он наш! И я давлю. Шевелю пальцем всё увереннее, пока он не падает лицом в подушку, сжимает её лапищами и рычит сквозь зубы: — Ах ты м-мелкий… сучонок… Чем больше я стимулирую, тем отчетливее вижу, как его сопротивление тает. Рычание превращается в глубокие стоны, дыхание сбивается, он разводит ноги шире и подмахивает жопой. — Ненавижу тебя… щенок… — бормочет он хрипло. — Ещё раз… ещё… не смей останавливаться! Я трахаю его пальцем быстрее, и понимаю, что вот оно — Дорхан сдался. Он получает удовольствие. Он кайфует. Я держу альфу. Огромного, дикого оборотня. Вожака клана. Двигаюсь внутри, довожу его до сладкой агонии — и он уже не властен ни над собой, ни надо мной. Чувствую, что могу зайти дальше. Один палец в нём — мало. Второй входит туго, горячо, он дергается с рыком, утыкается мордой в подушку. Хвост бьётся, бёдра дрожат. Третий палец — и он уже сам разводит ноги шире, даже не замечая, как подставляется. — Да-а… вот так, альфа… — шепчу я, и у меня внутри всё горит от злорадства. — Кто теперь сучка? — Заткнись… — рявкает он, но сам толкается назад, жадно принимает глубже. У меня стоит так, что больно терпеть, и я не выдерживаю. Меня накрывает. Почему только он имеет право делать со мной что угодно? Почему я не могу? Я плюю в ладонь, обхватываю себя, и, дрожа от ужаса и наглости, резко втыкаю в него свой член — пока не успел передумать. Тугая жара сжимает меня так, что я сам вою. А он — орёт. — Ах ты… мразь… — хрипит, трясётся подо мной, и я чувствую, как очко панически сокращается, тянется, втягивает глубже. — Тс-с… тихо, тихо… — я наклоняюсь, чешу его за ухом, поглаживаю по голове, как собаку. — Хороший пёсик, Дорхан. Умный мальчик. Терпи. И он замирает, перестаёт рваться, только тяжело дышит. Я начинаю двигаться медленно, глубоко, и слышу, как меняется его дыхание — в нём уже не только злость. — Вот так… моя сучка… — выдыхаю я ему в ухо, целуя его мокрый от пота загривок. — Моя тёплая дырка. — Сучкой меня назови ещё раз — я тебе глотку перегрызу… щенок, — рычит он в подушку. — Никто… не должен знать… слышишь?! — Конечно, — ухмыляюсь я, вгоняя себя глубже. — Это секрет моей маленькой сучки. Он злится, но не останавливает. Рвано дышит, хвост откинут в сторону, сам подаётся навстречу, сам принимает меня. Я начинаю драть его размашисто, глубоко и с каждым толчком во мне разгорается сладкое чувство победы. — Вот так… — шепчу, задыхаясь от удовольствия. — Твой щенок ебет тебя. Нравится, альфа? Нравится, как я рву твою дырку? Он огрызается, сипит: — Закро… закрой пасть, Майло… сучонок… Я держу его за бёдра, долблю жёстко, с силой, и в этот момент кайфую не только от того, как его жопа туго обжимает меня, но и от того, что это он — мой альфа, мой насильник, мой чёртов хозяин — сейчас стоит на коленях и стонет подо мной. Я имею его, и каждое движение — месть. И сладость. И восторг. Натягиваю резко, до конца — и он вдруг издает тонкий высокий звук, такой жалкий, такой вкусный, что у меня башню срывает. Его очко тут же стискивает мой член до темноты перед глазами. — О-о да… моя сучка пищит, когда её трахают, — шиплю я и кончаю, накачиваю его задницу своей спермой. А потом обессиленно сползаю с этой огромной туши на постель. Дышу рвано, сердце колотится, весь мокрый от пота, но на лице — идиотская улыбка, довольство до слюней, какое бывает только после сладкой мести. Зверёк внутри меня весь трясется. Наша альфа-сучка. Наш пёсик. Мы сверху. Мы главные. Я открываю глаза — и мир резко трезвеет. Надо мной нависает Дорхан — его морда искажена яростью, глаза светятся хищным бешеным огнём, клыки оскалены. Ни следа опьянения — только разъярённый волк, которому засунули в жопу хер. — Ты… — он рычит так низко, что вибрация проходит по моим рёбрам. — Ты, мелкий ублюдок… Я замираю, понимаю всё сразу. Я подписал себе приговор. Сейчас он меня разорвёт. Сейчас он вставит так, что никакая регенерация не спасёт. Будет ебать, пока не вымотает до костей, пока не докажет снова и снова, кто здесь сверху. И всё равно я улыбаюсь. Широко, дерзко, безумно. Потому что я знаю: это уже не стереть. Как бы он ни злился, как бы он ни долбил меня своим членом до потери сознания — я всё равно буду помнить, что однажды я выебал его, как сучку. Я смотрю ему прямо в глаза и шепчу: — Стоило того.