Алая Ярость для Золотого Волка

Бал в Академии «Невермор» был воплощением всего, что Уэнсдей Аддамс презирала. Громкая, пресная музыка, идиотские смешки, яркие, кричащие цвета и толпы потных подростков, пытающихся совершать ритуалы спаривания под притворно-невинными взглядами преподавателей. Она стояла в своем углу, затененном и холодном, как склеп, наблюдая за этим карнавалом банальности с выражением лица, которое могло бы заморозить лаву. Ее черный, строгий наряд резко контрастировал с морем пастельных и ярких тонов. Она была островком мрака в океане глупой радости. И ее единственный луч света, единственное терпимое существо во всей этой какофонии, сияло прямо в эпицентре бури. Энид Синклер. Она парила по залу, ее блестящее платье цвета розового кварца переливалось при каждом движении. Она смеялась, болтала, ее сияющая улыбка была обращена ко всем подряд. К каждому. Кому угодно, только не к Уэнсдей. Особенно Уэнсдей заметила одного – парня из класса алхимии, с идиотскими усиками и наглым взглядом. Он уже третий танец подряд кружил Энид, его рука лежала на ее талии слишком низко, слишком уверенно. А Энид… Энид не отталкивала его. Она улыбалась. Ее привычная, добрая, равнодушная ко всем улыбка, которая сейчас резала Уэнсдей больнее, чем любое лезвие. Внутри нее что-то закипало. Темное, вязкое, примитивное. Чувство, которое она всегда презирала в других как признак слабости. Ревность. Но ее ревность не была трогательной или печальной. Она была жуткой. Собственнической. Ядовитой. Ее пальцы сжали хрустальный бокал с темно-багровым пуншем, который она налила себе, проигнорировав предупреждающий взгляд мисс Торнхилл. Это был не простой фруктовый напиток. Она сама добавила в него несколько капель эликсира на основе корня мандрагоры и чертового когтя – коктейль, способный пробудить даже в самом сдержанном человеке его самые темные, базовые инстинкты. А Уэнсдей и так не была сдержанна. Она осушила бокал залпом. Огненная волна прокатилась по ее горлу, ударив в голову. Мир вокруг слегка поплыл, но ненависть, жгучая и кристально чистая, напротив, обрела резкость. Все звуки отступили, кроме смеха Энид. Все образы расплылись, кроме ее фигуры в объятиях того ничтожества. Предел был достигнут. Терпение, и без того тоньше паутины, порвалось. Она отставила бокал. Ее движения стали резкими, точными, как у хищницы, выбирающей момент для атаки. Она пересекла зал, и толпа инстинктивно расступалась перед ней, замирая под ледяным взором ее черных глаз. Она подошла к ним прямо в середине танца. Музыка еще играла, но вокруг них образовалась зона напряженной тишины. «Уэнсдей!» — обрадовалась Энид, ее улыбка стала еще шире, но в глазах мелькнуло удивление. — «Ты тоже решила потанцевать?» Уэнсдей проигнорировала ее. Ее взгляд, тяжелый и неподвижный, как надгробие, был прикован к парню. «Твои конечности на моей собственности.Убери их. Пока я не отделила их от твоего тела и не преподнесла Энид в качестве жуткого букета на память об этом вечере», — ее голос был низким, металлическим, без единой нотки вопроса. Парень побледнел, его наглость испарилась под этим взглядом. Он отпустил Энид, бормоча что-то невнятное, и быстро ретировался в толпу. «Уэнз, что ты делаешь?» — прошептала Энид, ее щеки покраснели от смущения. — «Все смотрят». «Пусть смотрят. Возможно, они увидят нечто более интересное, чем этот банальный фарс», — Уэнсдей схватила Энид за запястье. Ее хватка была как стальная ловушка. Безжалостная. Невозможная для размыкания. — «Ты пойдешь со мной. Сейчас». «Ты причиняешь мне боль», — попыталась вырваться Энид, но ее голос дрогнул. Не от страха. Нет. От чего-то другого. От электричества, которое исходило от прикосновения Уэнсдей, от дикой, необузданной энергии, что от нее веяло. Уэнсдей наклонилась ближе, ее губы почти касались уха Энид. Ее дыхание пахло спелым яблоком и чем-то горьким, опасным. «Боль– это лишь напоминание о том, что мы живы, моя дорогая волчица. Но то, что я почувствовала, наблюдая, как ты позволяешь тому червю прикасаться к тебе… это было нечто гораздо более острое». Она потащила Энид за собой, не обращая внимания на шепотки и взгляды. Энид, обычно нежная и добрая, не сопротивлялась. Ее широко раскрытые голубые глаза были прикованы к профилю Уэнсдей, к ее сжатым челюстям, к темной ярости, которая, казалось, исходила от нее волнами. И странно… ужасное… Энид чувствовала не страх. А восторг. Дикий, неподдельный восторг. Потому что эта жуткая, грубая ревность была направлена на нее. И она была оглушительно громким признанием в том, что Уэнсдей Аддамс никогда и никому не произнесет вслух. Уэнсдей выдернула ее из яркого зала в темноту пустынного коридора, залитого лунным светом. Дверь с грохотом захлопнулась, отрезав их от мира.