Алая Ярость для Золотого Волка

Грохот захлопнувшейся дубовой двери отозвался эхом в пустом каменном коридоре. Свет луны, холодный и серебристый, лился из высоких арочных окон, рассекая темноту и рисуя причудливые узоры на старых портретах предков, чьи глаза теперь смотрели на них с безмолвным укором. Уэнсдей все еще сжимала запястье Энид, ее пальцы впивались в нежную кожу, оставляя алые отметины. Дыхание Уэнсдей было чуть слышным, но резким, будто она только что одержала победу в схватке, а не просто увела кого-то с танцпола. От нее пахло алкоголем, дорогим парфюмом с нотками белены и чем-то неуловимо электрическим, будто перед грозой. «Уэнз, отпусти, — тихо сказала Энид, но не пыталась вырваться. Ее голос прозвучал странно громко в гробовой тишине. — Ты действительно делаешь мне больно». Уэнсдей медленно, почти нехотя, разжала пальцы. Ее черные глаза, блестящие и неестественно расширенные под действием эликсира, не отрывались от Энид. В них плескалась буря — ярость, собственничество и нечто смущенное, почти растерянное. «Твое определение "боль" нуждается в серьезной корректировке, Синклер, — прошипела она, и в ее голосе появилась та самая хрипотца, которую Энид слышала лишь пару раз, когда Уэнсдей была на грани. — То, что ты ощущала сейчас — легкий дискомфорт. Предлог. Чтобы заставить тешь остановиться». «Остановиться? Остановиться в чем?» — Энид потерла запястье, на котором проступали четкие отпечатки пальцев. Ее собственное сердце колотилось где-то в горле. Она видела, как Уэнсдей шатается, едва заметно, опираясь плечом о холодную каменную стену. Она была пьяна. Пьяна и невероятно опасна. «В этом… — Уэнсдей сделал нечеткий жест рукой, указывая в сторону зала, откуда доносились приглушенные звуки музыки. — В этом твоем отвратительном, притворном радушии. В твоей потребности улыбаться каждому идиоту, который бросит на тебя взгляд. В твоей готовности позволять первому встречному… прикасаться к тебе». Она произнесла последние слова с таким леденящим презрением, что Энид почувствовала мурашки по коже. «Это просто танец, Уэнсдей, — попыталась она объяснить, ее голос звучал мягче, чем она хотела. Она делала шаг вперед, но Уэнсдей отстранилась, углубляясь в тень. — Все так делают. Это весело». «"Весело"? — Уэнсдей фыркнула, и это звучало как шипение кошки. — Существуют десятки более продуктивных способов провести время. Например, наблюдать за тем, как разлагается плоть. Или составлять список самых изощренных пыток для того ничтожества с усиками». Энид не смогла сдержать короткий смешок. Он прозвучал нервно и громко. «Ты ревнуешь». Утверждение повисло в воздухе между ними, тяжелое и неоспоримое. Уэнсдей замерла. Вся ее надменность и ярость на мгновение схлопнулись, обнажив сырую, незащищенную правду. Она отвела взгляд, уставившись в лунную дорожку на полу. «Ревность— эмоция для слабых умов. Для тех, кто не уверен в своем праве владеть тем, что считает своим. Я… не сомневаюсь». Энид почувствовала, как по ее спине пробежала дрожь. «В своем праве владеть?» «Не переиначивай мои слова, Синклер, — резко парировала Уэнсдей, но ее голос снова подвел ее, выдав напряжение. Она явно боролась с дозой эликсира, который заставлял ее говорить то, что обычно было заперто за семью печатями. — Ты знаешь, что я имею в виду. Ты моя соседка. Мой… проект. Мое. И я не терплю, когда кто-то портит мои вещи. Или посягает на них». Вдалеке послышались шаги и смех. Группа студентов-вампиров, томно переговариваясь, двинулась по коридору в их направлении. Уэнсдей выпрямилась, ее лицо вмиг стало маской ледяного безразличия, хотя глаза все еще пылали. Она оттолкнулась от стены и, шатаясь, сделала шаг к Энид, закрывая ее собой от посторонних взглядов. Ее действие было инстинктивным, защитным, и от этого Энид стало тепло внутри. Вампиры, заметив их, замедлили шаг. Один из них, высокий и бледный, поднял бровь. «Все в порядке,Аддамс? Синклер? Вы выглядите… напряженно». «Все в идеальном порядке, — голос Уэнсдей прозвучал как удар хлыста. Она не поворачивалась к ним, продолжая смотреть на Энид, будто гипнотизируя ее. — Мы просто обсуждаем методы бальзамирования. Это интимная тема. Уйдите». Ее тон не допускал возражений. Вампиры переглянулись, пожали плечами и двинулись дальше, их шаги затихли вдали. Когда они остались одни, напряжение между ними стало почти осязаемым. Энид видела, как напряжены мышцы на шее Уэнсдей, как сжаты ее кулаки. «Ты пьяна, Уэнз», — тихо констатировала Энид. «Осознание очевидного — не твоя сильная сторона, — отрезала Уэнсдей, но снова пошатнулась. На этот раз Энид не сдержалась и схватила ее за локоть, чтобы та не упала. Прикосновение было обжигающим. Уэнсдей вздрогнула, но не оттолкнула ее. — Этот пунш был отравлен чрезмерной банальностью». «Тебе нужно идти спать», — сказала Энид, ее пальцы мягко сжали тонкую черную ткань рукава Уэнсдей. Она вела себя нежно, как с раненым зверем, что, по сути, так и было. Уэнсдей наклонилась вперед, ее лоб почти уперся в плечо Энид. Ее горячее дыхание обожгло кожу через ткань платья. «Только если ты гарантируешь,что его больше не будет на этом балу», — прошептала она, и в этом шепоте было столько первобытной, жуткой ревности, что у Энид перехватило дыхание. «Кого? Того парня?» «Любого из них»,— последовал тихий, сдавленный ответ. Энид молчала несколько секунд, ее рука инстинктивно поднялась, чтобы погладить черные шелковистые волосы Уэнсдей, но она остановилась в сантиметре от них, боясь разрушить этот хрупкий, пьяный, откровенный момент. «Хорошо, — наконец выдохнула она. — Никого больше. Обещаю». И в тишине коридора, под безразличным взглядом лунных духов и портретов предков, это прозвучало как клятва.