Алая Ярость для Золотого Волка

Долгие минуты в комнате царила тишина, нарушаемая лишь прерывистым, постепенно утихающим дыханием Энид. Дрожь, пронизывавшая ее тело, медленно отступала, оставляя после себя приятную, тяжелую истому. Она лежала с закрытыми глазами, не в силах пошевелиться, чувствуя на себе каждый след, каждую метку, оставленную Уэнсдей — на коже, в памяти, в самой глубине души. Уэнсдей не двигалась. Она все так же сидела на корточках над ней, опираясь на руки, и смотрела. Ее черные глаза, теперь уже без дымки опьянения, лишь с легкой усталостью на периферии, изучали свое творение с тем же пристальным, аналитическим интересом. Но ярость и жадность ушли, сменившись странным, глубоким спокойствием. Первой нарушила тишину она. Ее голос был тихим, низким, и в нем не осталось ни капли прежней грубости, лишь усталая твердость. «Ты в порядке?» Энид медленно открыла глаза. Золотистые ресницы взметнулись вверх, открывая взгляд, все еще мутный от пережитого. Она покачала головой, и ее голос прозвучал хрипло. «Да…Я…» Она не знала, что сказать. «В порядке». Уэнсдей кивнула, как будто получила ожидаемый отчет. Ее пальцы, осторожно, почти неуверенно, коснулись самого темного, самого яростного засоса на шее Энид. «Это будет болезненно завтра.И заметно. Тебе придется носить водолазки с высоким горлом». В ее тоне не было сожаления. Была простая констатация факта и… легкая, едва уловимая тень удовлетворения от этого факта. «Я знаю», — просто сказала Энид. Она не хотела водолазок. Она хотела, чтобы эти метки видели все. Чтобы все знали, чья она. Уэнсдей, наконец, сдвинулась с места. Она слезла с кровати, ее движения были немного скованными. Она не отошла, а опустилась на край матраса, спиной к Энид. Ее плечи были напряжены. Тишина снова повисла между ними, но теперь она была другой — нежной, неловкой, наполненной невысказанным. «Я… переступила границы», — произнесла Уэнсдей в пространство перед собой. Это не было извинением. Это было еще одно наблюдение. Энид с трудом приподнялась на локтях. Шелк простыни холодно скользнул по ее обнаженной спине. «Какие границы?— прошептала она. — Ты просто… наконец-то взяла то, что всегда хотела». Уэнсдей обернулась. Ее профиль был резким на фоне лунного света из окна. «Я была груба.Пьяна. Неконтролируема». Она произносила слова отстраненно, как будто составляла протокол вскрытия собственного поведения. «Да, — согласилась Энид. И добавила, — И это было… самое честное, что было между нами». Уэнсдей замерла. Затем медленно, очень медленно, повернулась к ней всем телом. Ее глаза искали ответы на лице Энид. «Ты не боишься меня?После этого?» «Нет, — ответила Энид без тени сомнения. Она протянула руку, ее пальцы дрожали, но она не остановилась. Она коснулась тыльной стороной ладони щеки Уэнсдей. Кожа была прохладной. — Я… я чувствую себя в безопасности. Потому что это ты». Это простое признание, казалось, растаяло последние остатки льда в Уэнсдей. Ее плечи наконец расслабились. Она наклонилась вперед, позволив своему лбу коснуться плеча Энид. Это был жест крайней усталости и… доверия. «Ты идиотка, Синклер», — прошептала она в ее кожу, но в голосе не было прежней колкости. Была лишь усталая нежность. «Твоя идиотка», — поправила ее Энид. Уэнсдей выдохнула — долгий, сдавленный звук, который был похож на смех и на стон одновременно. Она подняла голову, и ее взгляд был чистым, ясным и невероятно серьезным. «Да.Моя». Она наклонилась и поцеловала Энид. Медленно. Глубоко. Без спешки и без граней. Это был не поцелуй завоевателя. Это был поцелуй человека, который нашел, наконец, то, что искал, и был готов охранять это вечно. В нем была вся обещанная боль завтрашнего дня, вся жуткая ревность и все темное обладание, но также и тихая, непоколебимая уверенность. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, Уэнсдей пристально посмотрела на Энид. «Завтра все будет иначе.Я не буду извиняться. И не буду повторять этого». Энид улыбнулась, ее разбитые губы растянулись в счастливой улыбке. «Я знаю.Но я тоже кое-что поняла». «И что же?» «Что если кто-то другой посмотрит на меня слишком долго, — голос Энид стал тише, но в нем зазвучал тот самый стальной оттенок, который она переняла у Уэнсдей, — ты просто убьешь его. И мне это нравится». На лице Уэнсдей впервые за весь вечер появилось нечто, отдаленно напоминающее настоящую, живую улыбку. Она была едва заметной, лишь легким изгибом губ, но ее хватило, чтобы осветить все ее строгое лицо. «Возможно, — сказала она, ложась рядом с Энид на черные простыни и натягивая одеяло на их обоих. Ее рука легла на талию Энид, властно и уверенно, заявляя права даже во сне. — А теперь замолчи и спи. Ты мне нужна отдохнувшей». И Энид закрыла глаза, погружаясь в первый по-настоящему спокойный сон за долгое время, под тяжестью той самой руки, что только что разбила и собрала ее заново.