Алая Ярость для Золотого Волка

Грубость Уэнсдей не исчезла. Она трансформировалась. Из дикого, яростного шторма она превратилась в неумолимый, мощный прилив. Ее движения все так же владели, доминировали, но в них появилась странная, почти пугающая точность. Она отпустила зажатые в своих пальцах волосы Энид, позволив ее голове упасть на черную шелковую подушку. Ее рука, все так же глубоко внутри Энид, не вышла, но ее движения изменились. Они стали медленнее, глубже, не столько грубыми, сколько неотвратимыми. Каждое движение было выверенным, будто она нащупывала самые потаенные, самые уязвимые струны внутри Энид и играла на них с безжалостным мастерством. Слезы все текли по вискам Энид, но теперь это были слезы переполнения, абсолютной капитуляции перед силой, что ее покорила. Ее стоны стали глубже, менее отчаянными, более… благодарными. Уэнсдей наклонилась над ней, ее черные волны волос упали им на лица, создавая интимную, темную пелену, скрывающую их от мира. Ее губы приблизились к уху Энид, но не кусали его. Едва касаясь кожи, она зашептала. Ее голос был низким, хриплым от напряжения, но каждое слово падало прямо в сознание, весомое и неоспоримое. «Ты чувствуешь это? — ее дыхание обжигало мочку уха. Ее пальцы внутри совершили особенно точное, глубокое движение, заставив Энид вздрогнуть всем телом. — Это я. Только я. Больше никто не сможет коснуться тебя здесь. Никто не узнает, как ты пульсируешь для меня». Энид не могла ответить. Она лишь закинула руки за голову, обнажая себя еще больше, подставляя горло, грудь, все себя под этот властный шепот и эти уверенные, знающие прикосновения. Уэнсдей наблюдала за ее покорностью, и что-то в ее взгляде смягчилось. Не стало мягче — стало… интенсивнее. Она опустила голову и приложила губы к слезе на виске Энид. Она не слизала ее. Она просто почувствовала ее соленый вкус на своих губах. «Твои слезы… — прошептала она, — принадлежат мне. Твои стоны… — ее пальцы снова нашли нужный ритм, заставляя Энид издать прерывистый, сдавленный звук, — принадлежат мне. Этот оргазм, который я чувствую, как он поднимается в тебе… он мой. Я разрешаю ему случиться. Ты понимаешь?» «Да… — выдохнула Энид, ее голос был сиплым, чужим. — Пожалуйста…» «Пожалуйста, что?» — Уэнсдей не ускорилась. Она продолжала свои медленные, сокрушительные пистонные движения, доводя до безумия каждую секундой ожидания. «Пожалуйста… позволь…» Уэнсдей замерла на мгновение, держа ее на самой грани, в состоянии невыносимого напряжения. Она смотрела в ее глаза, тонущие в золотисто-голубой мгле, и ее собственное дыхание сбилось. «Проси правильно», — приказала она, и в ее голосе прозвучала последняя, острая как бритва нотка прежней грубости. Энид закрыла глаза, ее тело тряслось от усилия сдержаться. «Пожалуйста…мисс Аддамс… позволь мне…» Это было именно то, что хотела услышать Уэнсдей. Признание ее власти не только физической, но и социальной, формальной. Почтительное. Рабское. С удовлетворенным, тихим вздохом Уэнсдей наклонилась и наконец-то, захватила ее губы в поцелуй. Это не было нежно. Это было властно. Глубоко. Это был поцелуй завоевателя, заявляющего свои права на завоеванные земли. Ее язык вторгся в ее рот, зеркальное отображение движения ее пальцев ниже. И одновременно она позволила ей сорваться. Волна накрыла Энид с такой силой, что у нее потемнело в глазах. Это был не взрыв, а сокрушительный обвал, землетрясение, исходившее из самого центра ее существа и раскалывавшее ее на части. Ее тело напряглось в немой крике, каждая мышца пела под прикосновениями Уэнсдей. Уэнсдей держала ее там, в эпицентре бури, своими пальцами, своим ртом, своим весом, не позволяя убежать, заставляя принять всю полноту этого чувства, всю полноту своей власти. Когда конвульсии наконец начали стихать, Уэнсдей медленно, почти неохотно, вынула пальцы. Она поднялась над Энид, смотря на нее — разбитую, плачущую, абсолютно опустошенную и полностью принадлежащую ей. На ее собственном лице не было ни усталости, ни сожаления. Лишь глубокое, бездонное удовлетворение хищницы, насытившейся своей добычей. Она мягко, почти что нежно, провела тыльной стороной пальцев по щеке Энид, смахивая слезы. «Моя»,— прошептала она в последний раз, и на этот раз это звучало не как угроза, а как констатация самого фундаментального факта во вселенной.