stray garage

На следующий день ему перестает быть откровенно страшно идти в гараж. Этому способствует две причины. Первая: ему нужно пережить эту позднюю осень и зиму где-то, где тепло, а в подъездах, как раньше, провести ночь у него не выйдет — слишком много таких же пьяных, как и отец в квартире на лестницах, чтобы суметь правда там заснуть. Вторая: сегодня особенный день. День рождения матери. Сегодня ей исполнилось бы пятьдесят. Отец слетает с катушек в этот вечер. У Джисона у самого все щемит в груди, когда он думает, какой была бы жизнь, будь в ней мать до сих пор: обыкновенной, с редкими праздниками, горячими кастрюлями на чистой плите, поцелуями на ночь и полным любви взглядом, когда ее материнское сердце чует, что у ребенка проблемы. Но с ее смерти прошло уже больше десяти лет, и он уже давно не в первом классе, у него нет тяжелого рюкзака с машинками, который был полон слез, а не тетрадей с прописями, блестящего взгляда по утрам без ласковых слов и страшный сон перед глазами, тот день, когда все вокруг не сдерживают эмоций. Он вырос. Он смирился. Он пережил, и скучал по ней в нужные дни, не живя этой мыслью. Отец не смирился. Его до этого редкие гулянки превратились в рутину, алкоголь появлялся чаще, чем хлеб, и он, как напоминание, раздражал его одним своим существованием. Но отец терпел. Имел мужество не колотить его, ребенка. А потом он начал меняться и все больше походить на мать. У нее были родинки на тех же местах, улыбка с деснами и волосы блестели также, когда они только высохли. Плечи костлявые для парня, но привлекательные для отца у нее. После этого он окончательно сорвался с цепи. Сегодня, в этот день все сразу пошло криво. В этот раз он не успел даже взять что-то в холодильнике — его сшибло с ног тело отца. Они повалились на пол, отец над ним, но эта позиция быстро поменялась. Хан встал быстро, насколько мог, и направился к выходу из квартиры — в таком состоянии разговаривать с ним невозможно. Его потянули назад уже у двери. — Отродье, — не связно говорил отец, пока пытался его развернуть. Джисон молча, стиснув зубы от того облака перегара, что на него напало, открывал дверь. — Ебанное отродье! Хан грубо отталкивает тело за собой назад, выходя с одной курткой в руках. — Вспомни, кто это отродье родил, ублюдок. Он не помнит, как оказывается на улице. Уже горят фонари, морозный воздух обжигает горячие от злости щеки. Джисон судорожно выдыхает сквозь зубы. Трезвый отец никогда бы не сказал подобного. Он мать любил больше жизни и только из-за нее жил, как человек, а не его подобие в облике животного. И сейчас любит. Но алкоголь творит с серым веществом в башке удивительные вещи. Мотнув головой, он широким шагом, сам не сразу понимая, идет мимо площадки, на которую пошел бы еще вечер назад, застегивает куртку и заворачивает в гаражи. Если случилось так, что эти парни приняли его, и до этого момента ни к чему не принуждали — употреблению чего-то, например, — он сможет быть там. И неважно, что двое из них в совместной атаке на него вызывают ядерную войну в груди. Того, что в гараже тепло и можно переждать ночь достаточно, чтобы он постучал в дверь, проглотив все, что можно назвать гордостью. За тяжелой и громкой по своей повседневности дверью царит странная, мертвая тишина. Джисон ждёт, перед тем как снова постучать. Время тянется долго. Его незаметно начинает пугать такое спокойное, совсем неторопливое поведение тех, кто точно находится внутри. Грудь сдавливает неприятным потоком мыслей: о том, что все ему не почудилось, и парни существуют, гараж не заброшен и он, в конце концов, не сошел с ума и находится во сне, обмороке или коме. К тому времени, как он уже хочет настойчивее пнуть дверь носком ботинка, та открывается. В созданной щели показывается Чан. — Джисон? — то ли спрашивая, то ли выражая удивление, говорит он. Строгость и сдержанность на его лице не дают понять точную эмоцию. Хан проходит и закрывает дверь. — Парни еще на работах, поэтому не ждал, что ты придёшь. Джисон только сейчас понимает, что в гараже и правда пусто. Ни шума, ни запаха, только каменный пол, пыль, хламовник во всем его обличии, но без большинства хозяев. Хан не думает, что помешал Чану, но спрашивает вполне логично: — А ты не работаешь? Бан, опускаясь на диван, туда, где был обычно, мягко мотает головой. — Можно сказать, что у меня пассивный доход. Хан опускается на кресло. То, что теперь значилось его. Пальцы слегка сжимают подлокотник, но тут же отдергивают, будто это что-то неправильное. Он не находит, что сказать. Даже, если бы ему стоило спросить, что за пассивный доход у Чана, он не стал. Обычно, интерес порождает интерес. А о своей работе, точнее, о ее отсутствии, он рассказывать не слишком хочет. Но некоторый интерес, он, все же, порождает, ведь Чан спрашивает, выждав долгую паузу: — Ты часто не знаешь, где провести ночь? Джисон удивляется тому, насколько тонко Чан смог задать свой вопрос. Так, что он не чувствует обиды, когда отвечает: — Постоянно. Кивок в ответ. — Парни тоже, — Чан чешет бровь, пока говорит. Мычит неопределённо. — Те, кто сами по себе. Он и так понимает, что речь про Минхо. Того, кто «домашний». Джисон так и не понял до конца, что именно это значит. То, что у него есть дом? Грубо говоря, у него тоже есть дом. То, что он вырос в полной семье? Джисон, почти, тоже. — В чем разница между Минхо и остальными? — говорить так же аккуратно, как Чан, он не умел и вышло даже прямее, чем он думал. Бан цокает языком. — Убери имена и добавь общих слов, — советует он странным тоном. — Иначе это то, о чем я не могу говорить без разрешения. — Что значит бродячий? — Кто вынуждено должен искать теплое место и людей рядом, потому что дома опасно. Джисон в озадаченности хмурит брови. Значит, Минхо есть, куда идти? В конце концов он просто откидывается назад, прикрыв веки. Чан ничего больше не говорит, а он ничего не спрашивает. Даже кажется, что он начинает пропадать в сонливости, которая обычно ему не свойственна, как дверь тяжело хлопает — так, что он открывает веки и ударяет костяшками себе по подбородку. Сразу после слышится яркий смех. Хенджин, с улыбкой падая на диван, почти хищно смотрит в его сторону. — Ну привет, — казалось бы, улыбка Хвана не могла стать шире, но уголки поднимаются еще выше, обнажая обычные, человеческие клыки, которые ему кажутся не меньше, чем животными. — Джисон. Он с нажимом кивает, не желая открывать рот. Только после этого он вспоминает, что не помнит, как Чан открыл дверь. — Ты просто, — он указывает в сторону выхода, будто его там никогда и не было, — зашёл сюда? Хенджин не скрывает насмешки. — Дверь, знаешь, означает проход куда-то. Он сжимает губы. — Когда приходит время, я оставляю дверь открытой, а когда все в сборе, закрываю, — Чан объясняет, словно зная, читая в его лице вопрос. — Я не знал, что ты придешь в это время, поэтому и было заперто. Хенджин, переводящий взгляд туда-сюда, пожимает плечами, решая не комментировать для него простую истину. Джисон этому очень сильно рад. Он теряет свой взгляд в собственных ногах, пока Хенджин ловко заводит Чана в разговор, и строгость постепенно уходит хотя бы из его тона. Хан поднимает взгляд, лишь когда Сынмин, а сразу за ним и Чонин входят в гараж. — Чтобы я еще раз, — говорит Ким, указывая на Чонина пальцем, — взял тебя с собой... Чонин не может скрыть счастливой улыбки. — Но Сынмин... — Лучше день наедине с Хенджином, чем час с тобой на одном складе, блять! — Сынмин падает на кресло так, что от него со всех сторон летит пыль. Чонин усаживается на свое и поворачивается, чтобы помахать. Джисон замедленно делает тоже самое, но взгляд его прикован к Киму. — Я чуть не сдох за эти пять часов. — Что, мешал тебе? — Чан лишь ухмыляется. — Да, чем он лучше меня, — поддакивает Хван. — Мне обидно, что кто-то бесит тебя больше, чем я. Джисон выгибает бровь, как только ловит на себе мимолетный взгляд Чана. Хорошо, что никто из них не упоминает, кого он по-настоящему выводит из себя в этом помещении. — Он уронил все коробки с крупами, — уже спокойнее, будто этим считая не ущерб, а овец, Сынмин прикрывает веки. — Чуть не разбил партию дорогущего коньяка, уронил мне на ноги какие-то блядские коробки, а я из-за этого - свои. Думайте, заплатили ли мне за эту смену, вашу мать. — Я же не специально, — без вины говорит Чонин. Сынмин открывает веки медленно, повернув к нему голову. — Еще слово про это, и я сейчас же беру тебя за макушку и мою ею здесь пол. Чонин оборонительно поднимает руки. Хенджин поднимает руки тоже, но как ученик за партой. — Мне интересно, что будет, если я пойду с тобой. Хлопает дверь. Минхо неторопливо появляется в проходе. Проходится взглядом по каждому из присутствующих. Говорит скупо: — Ты везде как бельмо на глазу. — Ауч! Минхо! Как ты мог? — Хенджин толкает Ли, стоит ему подойти к дивану. Закрывает место руками. — Свали отсюда, я обижен. Минхо стоит секунду, перед тем как по странному холодно произнести: — Заканчивай. Звучит так отрезвляюще, что Джисон полностью отталкивает в сторону дымку мыслей, что никак не могла отойти от него полностью. И хоть Минхо стоял к нему спиной, ему становилось не по себе — от понимания, что мог быть на месте того, кто видит больше. Хенджин молча убирает руки с дивана. Слышен лишь шорох, пока Ли садится. Джисон жалеет, что теперь видит его лицо. Маска, застывшая на чужом лице ненавистна потому, что знакома. Джисон ненавидит видеть ее прямо перед собой, ведь это похоже на кривое, детское зеркало. То выражение, не читаемое сразу, он видел лишь у одного человека. У себя. И это заставляет его отвергнуть Минхо целиком. Минхо был прямолинеен и выделялся. Это ему не нравилось. И что одно его слово съело шум и шорох. И что парни молчат с тех пор, как оно прозвучало. И что он молчит вместе с ними, не в силах проникнуть под шатер с дымом, на который теперь стал похож гараж. Отвратительно. Мерзко. А очередная порция воспоминаний, мать в прошлом и грязные слова отца стреляют в голову, когда отвлечься на чужой голос не выходит. Он не хочет, но возвращает взгляд на лицо Минхо. До этого ему не приходилось и не хотелось его рассматривать. Просто не доводилось и не было повода. Только сейчас Джисон отмечает круги под глазами, достаточно темные, чтобы быть усталыми. Замечает сухие от погоды губы, еще розовый от нее же нос и скулы. Скулы худые, острые, холодные и лишь цвет на них живой. Глаза опущены, ресницы лежат прямой линией и не дрожат. Волосы падают на лоб неаккуратной прямой. Обычный. Немного грубоватый и скупой даже на вид. Ничего потрясающего. Намного ярче выглядел Чан. Ему не нужно переводить взгляд на него, чтобы это сказать. У Чана строгость в чертах, собранность и рассматривать его, как читать — с каждой деталью все интереснее. Необычным был Хенджин. Неформальность и яркость цветов на лице, эмоций. Он может признать это, несмотря на то, как это раздражало. Сынмин был больше, чем обычным. Он был в плохой мере прост. Не было в нем совершенно ничего, за что можно было бы зацепиться. Из тех, мимо кого пройдешь на улице и не подумаешь обернуться. Сынмин становился интересным, когда начинал говорить, но во внешности его ни единой изюминки. Чонин был странным синтезом между ними всеми. Словно он не сформировался, чтобы при взгляде на него был определённый образ. Как вода. Дунет — и поменяется. И словно перечеркивая все это, он смотрит на Минхо до тех самых пор, пока он не поднимает веки, остановившиеся на нем. В их столкновении нет борьбы — у Джисона просто закладывает уши, а воздух в легких барахтается перед тем, как глупо сдаться. Он плохо понимает, что именно произошло. Скорее, он не понимает ни единой секунды, почему, зачем и как, ведь в один миг они смотрят друг на друга, а в другую — ни он, ни Минхо. Что это за искра рассудка, Джисон не успевает даже переварить, как уже слабо, на пробу подает голос Чонин: — Был тяжелый день? Минхо также слабо кивает. Говорит медленно: — Забей. Объяснять не буду. И все снова принимают это, как закон. Хан честно считает это странным. Неужели одной фразы, одного слово достаточно, чтобы все отстали? Просто дать понять, что это запрет? Джисон думает об этом, пока Чан встает, чтобы закрыть дверь. Возвращается обратно. Все занимаются своими делами: Хенджин крутит резинку в руках; Чан крутит ключ; Минхо крутит только мысли. Сынмин барабанит пальцами по креслу, а Чонин, в конце концов, единственный не находящий себе места, поворачивается к нему. — Ты тоже работаешь? Внутри лопается шарик. Джисон не дергает ни единым мускулом на лице. Бросает короткое: — Нет. Самое тяжелое слово за сегодня. А ведь можно было сказать: я не буду объяснять. И не пришлось бы сознаваться в своей безработице. Потому что кажется, что Хенджин пошутит про барыгу; воображается, что Сынмин вступит в спор о том, что он скрывает; что Минхо и Чан промолчат, но всем видом покажут интерес. Кажется. Ужасное слово. Ему всю жизнь что-то кажется: что небо розовое, что люди не обманывают, что люди, наоборот, только врут, что он не меняется. Он привык за людей додумывать сценарии, и это в очередной раз его ударило. Сейчас, среди тех, кто не додумывает, а обрубает у корня, ему все ярче оголяется правда, которую он в упор не хотел видеть. — А, — мнется Чонин. — Ты, в смысле, с родителями живешь? Блять. Джисон загоняет себя в угол, когда чеканит: — Да. — А, — еще одна пауза. — Так ты... Не бродячий? Этого разговора могло не произойти. Эти слова могли не произнестись. Но было поздно, потому что... — Хенджин, гони обратно сорок за печенье. — Сынмин щелкает пальцами. — Я же тебе сказал в тот раз, что он ни туда, ни сюда походу. — Ну, живет на шее у мамочки и бродит по ночам, — развязно, грязно говорит Хван, не вкладывая в это слишком много смысла. — Что, первый раз? — Так не бродячий получается. — Почему? Он же не у нее под боком щас. Мне бы, конечно, стремно на шее было бы сидеть, но у кого-то гордости нет. Джисон, не стыдно под мамкиной юбкой прятаться? В глазах искрится черная мгла, лишь на фантомную секунду. Он вдыхает воздух через нос, считая про себя. Раз. — Что, стремно? Мне бы тоже было не очень. Ты уже такой лоб, неужели не пойти зарабатывать? Джисон закрывает глаза, чтобы не видеть картин своего воображения, но оно все равно его находит — силуэт матери материализуется перед глазами. Иллюзия мягко улыбается ему, пока он медленно выдыхает и вдыхает снова. Два. — Это странно, — не так резко, как Хван, говорит Чонин. — Разве ее заработка хватает? — Конечно, нет. Чонин, подумай сам: совершеннолетний сын у тебя на шее. Это же пиздец, — лениво бросает Сынмин. — Эй, Хан, — голос Хенджина. — Объясни-ка, нам, придуркам, как твоей мамаше живется с таким сыном? Образ мамы перед глазами меняется. Рядом с ней появляется отец с тем лицом, которое у него есть сейчас: испорченное алкоголем. Черты матери меняются с привычных — счастливых и полных любви, — до страха и ужаса. Рука отца замахивается, хотя ударить. Мать сжимается и ее взгляд, полный призрачных слез, остановлен на нем. Джисону кажется, что он видит, как ее губы проговаривают беззвучное, так, что он будто слышит: «Джисон-а». Три. Хлопок. Джисон слышит и его тоже. Отец выпрямляется, пока мать стоит на хрупких коленях. Он открывает веки и приоткрывает сухие губы. Находит взглядом Хенджина. Хван сидит абсолютно расслабленно. В его позе лишь усталость, а в глазах — интерес. Прежде, чем он сужает веки до опасных щелей, напоминает Чан: — Если это запретная тема... — У тебя нет ни единого права называть ее мамкой и мамашей, — он встает, пока руки сжимаются в кулаки. Стремительно угасает рассудок. Джисон знает, что сейчас сорвется с цепи, как пёс, и ни один человек в этой комнате его не остановит. — То, что у тебя ее не было, не значит, что можно относится к этому слову так, словно оно ничего не значит. Хенджин напрягает тело. Пока он подходит ближе, Хван выговаривает: — Это запретная зона. — Да? — он скалится. Зубы скрипят. — Насрать мне. Веришь? Ну, что, завидуешь полным семьям? Бедный мальчик, мамочка не целовала его в лобик перед сном. — Эй, Джисон, — он даже не смотрит в сторону Чана. — Тебе нужно прекратить. Это запретная... — Чихать я хотел на ваши ебучие запретные зоны! — поднимает голос он, не помня, как все, кроме Минхо, поднялись со своих мест. — Называть чью-то мать мамашей в таком тоне никак не относится к вашим запретам! Это просто, сука, поступок ублюдка! Хенджин сжимает губы в тонкую полосу. Джисон знает, что бывает, когда задевает. Хвана он полоснул по горлу. Глаза Хенджина тоже горят огнем, когда он шипит: — Еще скажи, что ты ее защищаешь, потому что с ней трахаешься. Джисон ясно чувствует, как замыкает в голове. Искры сыпятся из глаз, и никто — ни Чан рядом, ни Сынмин и Чонин сзади, ни сидящий до сих пор Минхо не успевают сделать ничего перед тем, как он делает выпад вперед и впивается в плечи Хенджина пальцами. Резко провернув их в сторону, он слышит возню позади себя — парни точно решат их разнимать. Но у него слишком потемнело вокруг глаз и сжались челюсти, чтобы останавливаться. Кулак прилетает четко в нос. Хруст почти оглушающий, пока чьи-то руки оттаскивают его назад. В этот момент Хенджин ударяет в ответ. Четко в живот. Это не похоже на тот раз, на площадке — сегодня Хенджин полон желания дать отпор сам, и делает это снова, повторно ударяя в брюхо, пока сзади все так же тащат назад. Взгляд плывёт, размазывая вокруг все, кроме Хенджина перед собой. У него течет кровь из носа, и дышит он загнанно. Преодолевая боль в желудке, который готов вывернуться наизнанку, он со всей, что была от злости силы выпутывается из чужих рук, оставив в них лишь куртку. Колено вписывается в бедро Хвана, локоть в район печени. Хенджин загибается, хрипит что-то между оскорблениями, которые он плохо слышит из-за крови в ушах. Он готов без преувеличения выбить всю дурь из Хенджина, но парней трое, а он не так силен, чтобы вечно их отпинывать. Его насильно бросают в кресло. Куртку кидают на колени. Ладони все еще сжаты в кулаки, дышать тяжело, словно от двух ударов смешались внутренности. Хенджин встаёт с чужой помощью и валится на прошлое место. Чонин и Сынмин садятся, и лишь Чан остается, переводя взгляд с одного на другого. — Вы, — он подбирает слова так долго, что кажется, что он больше ничего не скажет, — ведёте себя отвратительно. Создайте границы, черт возьми. — Я предупредил его, — хрипло говорит Хван. — Кому-то глубоко на это насрать. — Ты, сука, — Джисон почти встает, как Чонин за плечо тянет его вниз. Их взгляды встречаются. Ян немного поджимает губы и качает головой. Ему просто приходится сесть обратно. — Переходишь границы, которые приняты везде. — Заебали, — коротко говорит Ким. — Делайте, что хотите, кроме мордобоя, — заключает Чан, зная и, кажется, понимая, политику каждой стороны и доли правды в ней. — Хенджин, что с носом? — Пиздец с носом, — едко отвечает он, стирая кровь с лица рукавом. — Мог бы попроще место выбрать, урод. — В следующий раз взобью тебе всю рожу, — без промедления, Джисон выговаривает это и облизывает пересохшие губы. — Родная мать не узнает. Ой, точно, — наигранная пауза, — у тебя же ее нет. — Я так понял, что у тебя тоже. Перед глазами снова все покрывается белым шумом, когда Минхо произносит это с привычной для него скукой. Как факт. Как наблюдение, попадающее прямо в горло. — Минхо, — устало выдыхает Чан, приподнимая руки, — отстань от него. Неужели не понял, что это запретная зона? Минхо в ответ пожимает плечами. — Он не сказал этого вслух. — Но это очевидно. — Он не сказал этого вслух, — повторяет Ли спокойно. Переводит на него взгляд. — Так что? Я не прав? Джисон изо всех сил — и понимания, что даже встать снова ему не дадут, не говоря о том, чтобы напомнить, для чего созданы руки и что ими можно сломать, — сдерживает себя от глупостей, когда чеканит: — Не твое дело. — Не мое, — соглашается Минхо, склонив голову. Секундная вспышка интереса мелькает в его темных зрачках. — Но мне интересно, что повлияло на то, что ты так реагируешь. Она погибла? Существуют люди, которым достаточно просто понаблюдать за тобой, чтобы прочитать то, что спрятано между строк. Бывают люди, которые тонко чувствуют эмоцию через речь и верно ее переводят. Есть люди, которые могут потрогать чужие чувства пальцем. Таких обычно ошибочно называют эмпатами. Минхо, холодно и совершенно бесстыдно смотрящего на него после этих слов, эмпатом не повернётся назвать язык. Минхо просто слишком наблюдательный. Джисон в секунду, что молчит, глядя на него, ощущает только грань между болью в сердце и жгучей обидой. — Это не твое собачье дело. — Значит, да, — до смешного просто подчеркивает он. Чан в это время с тяжелым вздохом отходит и садится на диван. Хван шмыгает кровавым носом, запрокидывая голову. — Соболезную. Это звучит, как плевок. Как слюна, упавшая в кучку калла и размазанная после этого по могиле матери. Как ужасное неуважение, учитывая все, что произошло до этих скупых слов. Он выговаривает, складывая буквы в слова, полные необыкновенной горечи, которую не хотелось показывать. — Засунь эти соболезнования себе в глотку. Мне не нужны твои подачки. Минхо смотрит в его глаза еще пару секунд. Его губы неспешно приоткрываются. Веки в конце концов сужаются, а бровь приподнимается. — Как скажешь. Странно то, что Ли не перестает на него смотреть, разглядывая что-то на его лице. Словно он был картиной в затхлом музее, который вот-вот снесут. Джисон не знает, что именно чувствует от этого осознания, но ему это определенно не нравится. После этого сильно хочется уйти из гаража, чтобы остыть. Он не сдерживает себя в этом желании, когда натягивает куртку, что до сих пор лежала грузом на коленях, кивает Чану, тот неторопливо открывает ему дверь и лишь вполголоса спрашивает, так, что никто из парней не слышит: — Ты вернешься, или мне закрывать дверь? — Вернусь, — шепчет он, уже переходя порог. Ему кажется, что Чан выдыхает от облегчения, захлопывая дверь.

...

Конечно, он находит себя на детской площадке. Ночь в этот раз суровая — у него онемели руки, не ощущался при движении нос и щеки. Джисон давно не был на улице глубокой ночью. Ледяной воздух словно убивает то, что скопилось в легких, пробирается к сердцу и замораживает в нем все, что ходило ходуном и грозилось лопнуть, расплескав остатки по стенкам. От холода не спасает ни одна ткань, ни один поворот от ветра. Внутри буквально леденеет чувство и приходит здравость. В последнее время он очень легко ведётся на попытки людей вывести его из себя. Он злился больше обычного, дважды полез с кулаками и угрозы говорил чаще, чем что-то доброе. Это... Не совсем то, что доставляет ему удовольствие. Он соскучился по тишине и пустоте в голове. Привык, что на этой площадке мгла, разрываемая скрипом качель, а в голове — звенящая, но родная тишина. В последнее время площадка ассоциируется с тем, что само по себе вызывает гул в голове. Что-то изменилось. Раньше он мог срываться только на отца, оставляя всю злость в квартире. Теперь она ползет по всей его жизни, в каждую ее щель. Может быть, ему стоило сказать прямо, что это его больная тема. Возможно, заставило бы Хенджина и Минхо заткнуться то, что она погибла в этот день. Они бы точно сомкнули свою пасть, если бы он произнёс вслух, как она покинула их семью навсегда. Ей давно было плохо. Она угасала, как цветок, за которым не ухаживали. И чем дольше мать была без «воды», тем больнее она выглядела. Она стала пропускать смены на работе, перестала улыбаться отцу, прекратила зарядки по утрам и бег около их тихого, негромкого самого по себе дома. Единственное, что осталось неизменным до самой ее смерти, это забота к Джисону. Каждое утро, превозмогая сначала усталость, а потом и хроническую боль в суставах, она заходила в его спальню и будила голосом, который трудно принять за будильник. Готовила завтрак, давала с собой шоколадки в виде зверей, даже если из рук все валилось, а денег на сладкое было мало из-за ее потерянной в конце концов работы. Спрашивала, как у него прошел день, когда уже не могла самостоятельно подняться с кровати. Мать изо всех сил делала вид, что здорова. А ему, ребенку, который только перешел в школу, новым казались дети, учителя и тетради в клетку. Ему, маленькому мальчику, не казалось, что что-то не так. Он не замечал. Джисон будет винить себя в этом очень долго. Она скончалась дома. Джисон не должен был знать, видеть, тем более сидеть рядом, показывая дневник с наклейками в виде пятерок. Даже когда она умирала, он не видел. Он никогда себе этого не простит. Осознание в маленькую голову пришло, когда вокруг лежали цветы, а на него глядели неживые глаза фотографии. Вспыхнуло в голове при виде разбитого отца, какого он увидел впервые за все разумные годы. Страшно было не то, как она умерла, а то, что для него, несмотря на все предпосылки, это было внезапно. Пока она мучалась на протяжении целых месяцев, он продолжал с радостью рассказывать о друзьях за партой и красном солнце по вечерам. Был маленьким, не понимающим этого эгоистом, и, если бы ему пришлось сказать честно, то боялся, что вырос таким. Что этот ребенок, наплевавший на собственную мать, не изменился с возрастом и умом. Но это слишком личное, чтобы говорить это вслух, даже, когда ты один. Это не то, что говорят людям, которых он совершенно не знал. Джисон не из тех, кому легко не просто рассказать о причине, — ему невероятно тяжело сознаться в том, что проблема существует. Что говорить — ему самому в этом признаться тяжело. В нём почти выветрилась вся злость, осталась сажей на одежде, когда он рывком открывает дверь в гараж. Лицо обдает теплом, и он неприятно замечает, как тихий разговор прерывается. Тишина сохраняется до тех пор, пока он не садится в кресло, а Чан не запирает дверь. — Ты в порядке? Он неохотно поворачивается на Чонина, который аккуратно облокотился на подлокотник своего кресла так, будто был на чужой территории. На самом деле, именно вопросы Чонина и его прямые, сухие ответы привели к тому, что произошло. Джисон, хоть и слабо, но учится на ошибках, поэтому бросает вполголоса: — Отвали от меня. Чонин не выглядит обиженным — он не ребенок. Но то, как медленно руки и корпус его смещаются обратно, спина соприкасается со спинкой кресла, и взгляд течёт к своим коленям, просто понять, что Ян расстроен. Никто не комментирует и не заостряет на этом внимание — может быть, тоже учились, хоть и в двух персонах на диване он сильно сомневался. Негромкие разговоры продолжаются без него. Джисон слушает голоса парней, перетекая взглядом по мере того, как они говорят. В какой-то момент он чувствует себя частью кресла, которую не видят, и почему-то сильно этому радуется. — Еще отрабатывать будешь? — спрашивает Чан, кивая Сынмину. — Скорее всего, — тянет Сынмин, не желая даже поворачивать головы к чуть притихшему Чонину. — Одну смену точно. — Влип, — Хван слабо улыбается. — Влип, — повторяет Ким тихо. Вздыхает. — Заебали. Расскажите что-нибудь плохое тоже, а. Чтобы мне не так хреново себя чувствовать. Взгляды как-то сами по себе концентрируются на Минхо, который все это время смотрел в пол. Тишина продолжается так долго, что любой другой бы отреагировал, но Ли молчит — более того, не подает признаков того, что понял повод поднять взгляд. Даже его тело было также расслабленно на диване, взгляд не забегал по сторонам. Джисон с ужасом восхищения наблюдает, как тишина находит свой конец в том, что все понимают: Минхо правда не будет ничего рассказывать, что бы с ним не произошло сегодня. Зависть? Точно нет. Раздражение? Нет. Обида? Наверное, нет. Восхищение на грани с презрением? Близко. Но точного чувства он в себе так и не находит. — У тебя живой пример был час назад, — в итоге говорит Хенджин. Сынмин резко махает на Хвана ладонью. — Реально, Хенджин, завались ты. Мы все поняли, что у вас война. Мне хреновое надо, типа, не знаю, банка с пивом на новую кофту упала. Вот такое. Снова виснет тишина. Чан говорит, откинув голову назад. — Вчера мне гаечный ключ на ногу упал. А я в тапочках был. С высоты, — он щурится, примеряя, — моего роста. — У-у, — морщится Сынмин. — Ладно, убедил. Мне-то просто коробка с легким чем-то. Ключ, на голую ногу... Джисон не замечает, как и сам хмурится. Только потом понимает. Гаечный ключ упал. На ногу. В тапке. Гаечный ключ, тапок... Как это можно совместить в одном помещении? Хан смотрит на обычные кеды у Чана на ногах. Хмурится еще больше. Сынмин готов был спорить, что он не увидит Чана на улице. Сегодня долго ждал, пока Бан откроет дверь. Тапочки, гаечный ключ... Дома? Где его дом? Джисон моргает часто, не может сопоставить факты в реалистичную картину. Она ломается, трескается по краям, в самой середине. Что-то не сходится. — Я не такой неудачник, как вы, — говорит Хенджин с полуулыбкой. — Нечего рассказать. — Пизди больше, — гаркает Сынмин. — Ты не рассказываешь, потому что это не херня всякая. Хенджин почти дипломатично предупреждает: — На грани. Сынмин усмехается. — Не буду я лезть. Ты сказал - я ответил. Хенджин, слово сбрасывая дымку, дергает головой. — После Джисона, — говорит он, — я на иголках. — Да понял я, — по-простому говорит Ким. — Расслабься. Джисон тактично принимает решение лишь взглянуть, вздёрнув бровь, на Чана. Бан прыскает в кулак негромко, качает головой и отворачивается. Странно то, как ему нравится рассматривать парней со всех сторон, пока они не обращают на него большого внимания. Или никакого вовсе, как это делал Минхо. Но справедливости ради, он не обращал взгляд, хотя бы долю интереса, ни к кому вообще, пока безучастно сидел на диване, оперевшись локтями в колени. Джисон плавает по его силуэту взглядом, даже не думая именно о Ли в этот момент, лишь краем уха слушая парней. Выходит само по себе то, что в какой-то момент он тоже теряется в пространстве и не готов смотреть никуда, кроме пола, где чужая обувь соприкасалась к неотесанным, будто мужчина за сорок, камнем. Сна ни в одном глазу, но картинка все равно становится слегка мутной, будто начали запотевать очки от смены температур. Она развеивается, лишь когда Минхо встает и скупо, почти сварливо кидает: — Я пошёл. Чан встает, чтобы открыть ему дверь и не запирает ее после того, как Ли уходит. Джисон ощущает странную трещину сразу после, потому что разговоры прекращаются, будто вместе с Минхо вышли все темы. Чонин сдается первый: — Тоже пойду. Чан вздыхает, закидывая ногу на ногу. — Идите. Не обязательно по очереди выходить. Джисон не очень понимает, почему именно после ухода Минхо им стоит разойтись. Не знает настолько, что все выходят, лишь скосив на него взгляд. Чан отвечает на его немой вопрос: — Никто из нас не любит пропускать что-то, что может быть связано с нами. Мы стараемся уходить одновременно, чтобы не появилось желание обсудить за чужой спиной то, против чего может быть отсутствующий. Он моргает пару раз, пытаясь переварить услышанное. Медленно встаёт, теперь, может, все еще не видя в этом смысла, но имея понимание, что ему стоит уйти тоже. — Ты поэтому спросил, вернусь ли я? — В том числе, — кивает он, провожая его взглядом до самой двери. — И, Джисон. Хан оборачивается через плечо. — Да? — Запретные зоны созданы не для того, чтобы их нарушать. О них нужно уведомлять. Иначе у тебя с нами не склеится. Почему-то в этот раз магия сглаживания, что была у Чана раньше в голосе и манере, несмотря на вид, не работает. Строгость не прячется, смеха нет. Заботы, понимания. Сухая, шероховатая правда, которая резанула ему по глотке, заставив едва ли кивнуть и захлопнуть дверь так, что будь она способна сломаться и навеки запереть Чана внутри, то точно это сделала бы.