stray garage

На следующую ночь последнее, что он хочет — идти в гараж. Внутри была странная, пульсирующая обида на слова Чана прошлой ночью. Ему было практически больно осознавать, что еще хуже пропасть после этого. Добивает его то, что у него буквально нет выбора. Он либо идет в теплое место, либо мерзнет под командованием холодного ветра и тучи над головой. И второе — самое крайнее, что может быть. В этот день нет ничего особенного — все идет по сценарию, и на улице он оказывается даже позднее, чем обычно. Ночь достигает пика, когда он проходит первую тройку гаражей. Совершенно не кстати, навстречу ему шагает Минхо. Они встречаются взглядами — темные омуты Ли, спокойные, обыкновенные, и его, наверняка кричащие о дискомфорте. Вынужденно пересекаясь и физически, они вместе делают еще один поворот по дорожке. — Тебе настолько некуда идти, что ты возвращаешься сюда? — задает свой вопрос Минхо, не поворачивая на него головы. Из его рта выходит густое облако холода. Джисону кажется, что дело отнюдь не в погоде. — Тебе какая разница? — пытается сказать он как можно проще. — Мне? Никакая, — Минхо проводит языком по зубам. — Неприятно смотреть на твои мучения. Тебе лучше уйти. Эти слова вызывают такую вспышку возражения и одновременно согласия, что он замедляет шаг и наконец поворачивается к Ли. Минхо медленно делает тоже самое. Его лицо чуть покраснело из-за холода, даже шея приобрела нездоровый оттенок, будто он шел несколько часов. Взгляд устремлен прямо на него, и в нем Хан не находит ни лжи, ни усмешки, ни наигранности. Будто это было сказано честно и без прикрас. Как такое можно сказать настолько повседневно, у Джисона не получается даже представить. Но как-то Минхо это делает. — Просто признайся, что тебе некуда идти, — предлагает Минхо, смотря на него. — Тогда у меня отпадут все вопросы. Джисон окончательно останавливается. Минхо, спустя пару шагов, тоже. Челюсти сжимаются прежде, чем он отдает себе отчёт. — Мне все равно на твои вопросы. Пауза, возникшая между ними яснее всяких слов, но Ли все же озвучивает: — Жалко то, что не можешь в этом признаться, а не то, что у тебя нет теплой квартиры на ночь. Пока ты это не поймешь, тебе не место в гараже. Они тебя съедят. — Хочешь сказать, ты не один из них? — едко, пытаясь проигнорировать слово «жалкий» цедит он в ответ. Минхо пару раз моргает. Намечает улыбку. — Метко. Но все равно жалко, — он возобновляет шаг. — Если идешь со мной, то признаешь отсутствие безопасного дома. Считай, это твой аванс. Я вытрясу из тебя словесное признание о твоих запретных зонах. Джисон почти кипит от негодования, но к тому моменту, как он мог бы остынуть, Минхо уйдет, а он заледенеет прямо на улице. Хан сжимает губы в полосу и идет следом, пока сердце непривычно делает кульбит. Какого черта он слушал и игнорировал такие спокойные угрозы от Минхо?

...

В тот момент, как они с Минхо приходят, все уже в сборе. Он негромко здоровается со всеми в унисон, упорно избегая взгляда Чана. Хенджин начинает о чем-то разговаривать с Ли, пока Чонин тихо говорит, наклонившись к его креслу: — Я обидел тебя вчера? Джисон выбирает честный ответ: — Без тебя бы этого не случилось. Чонин явно сдерживает слова против. Выжидает паузу. — Тебе нужны извинения? — Нет, — молниеносно отвечает Джисон. — Тогда что? — Если спрашиваешь, то спрашивай тихо, — он чуть сужает веки. Тяжело выдыхает. — Без лишних ушей. Чонин чересчур серьезно кивает. Повторяет это действие дважды, перед тем как откинуться на кресло. — Хорошо. А как тогда с тобой разговаривать? Эти слова вызывают в Джисоне забаву. Он слегка растягивает губы. — Сам что-нибудь рассказывай. Удивительно, что Чонин слушается. — Я хотел рассказать о том, как меня взяли, — говорит он. — Ну, ты же имя сказал. — Сказал. — Ну, вот. Ничего особенного, на самом деле. Меня Минхо от наркомана спас. Джисон не может сдержать удивленных глаз. Его эмоции настолько очевидные, что Чонин продолжает, лишь кивнув, соглашаясь с немой реакцией. — Так вышло. В дверь я, конечно, сюда не ломился, — скромно улыбаясь, Ян ждет, пока он отреагирует. Джисон на секунду отводит взгляд с сжатыми губами и вздыхает. Чонин смеется негромко. — Прости-прости. За мной не гнались, просто перепутали с барыгой. Минхо оказался рядом, помог. Я навязался с ним после этого. Вот так вот. — И он так просто взял тебя с собой? — это вопрос, который он задает вслух. «Как он убедил наркомана, что ты не барыга?» — вопрос, который он так и не смог вымолвить. — Ну, да, — не слишком уверенно говорит он. — Ну, почти. Хан ставит локоть на кресло. Подпирает подбородок ладонью. — Чони-ин. — Пришлось признаться, что мне некуда идти. — И ты не сопротивлялся? — Не осо- — В отличие от тебя, нет. Джисон медленно переводит взгляд на Минхо, что сидел на диване. Его рука была на плече Хенджина, спокойной, не двигающейся. Он течёт по ней взглядом, замечает, как хитро улыбается ему Хван. Он отдергивает взгляд от этой картины с полным до краёв отвращением. — Закройся. Минхо в ответ слабо пожимает плечами. — Я уже все тебе сказал. — Я тебя выслушал. — И ничего не понял, — констатирует Ли. Чан вникает в разговор аккуратным: — О чём речь? Джисон смыкает губы, вдыхая через нос. Готов слушать все со стороны Минхо, но тот повторяет его жест и лениво поворачивает голову к Чану. — Ничего особенного. — Минхо, — предупреждающе тянет Бан. Ли смотрит на Чана еще мгновение. Вновь встречается взглядом с ним, чуть сузив веки. Джисону от этого взгляда становится дурно. По-плохому душно и тесно, в этом хламовнике, в отдельном кресле и в тепле, сейчас ему по-настоящему узко и холодно. Именно в этот момент и в эту долгую паузу. Внутри все леденеет от неясной мысли, размазанной по сетчатке, от неизвестности — что скажет Минхо и чем это обернётся, учитывая, что такими темпами в гараж он завтра не будет впущен. А эта мысль достаточно ярко начинает наводить на него жуть. Этот район новый, здесь он еще не проводил зиму. А она была за спиной, дышала ветром так, что розовели мгновенно уши. Где находить покой, кроме как в гараже? А Минхо все это время словно читал с дальнего расстояния мысли. Оценивал, что ему сделать, взяв из его закрытых уст. Когда смотреть в ответ ему стало физически больно, Минхо сказал, закрыв тему с грохотом: — Джисон не давал разрешения мне рассказывать. Ты, конечно, можешь спросить, хочет ли он об этом говорить. Терзай. Я посмотрю. — Не огрызайся из-за пустяков, Минхо. Минхо усмехается одними губами, но больше ничего не отвечает. Сынмин мечется между ними взглядами. — И как вы смогли подружиться, ужас. — Лучше подумай, как ты тут оказался, — отвечает Хенджин наваливаясь на Минхо плечом. Рука Ли небрежно спадает ему на локоть. — Тоже не вписываешься. — А ты прям как родной залетел, — поддерживает тему Ким, намечая улыбку. — Здесь чужой один, — кивает Хван в сторону. — Домашний. — Бродячий, — в ответ кидает Минхо. — Бродячие, — поправляет Чонин. — Ты-то куда, — во взгляде Минхо на Яна промелькнет добрая усмешка. — Помалкивай. Чонин смеется, заливается им и Джисон даже не замечает, что тоже улыбается. Вспышка настолько неожиданная, что он не сразу стирает ее с губ. — Я так и не понял, — когда парни разговаривают между собой, Чонин наклоняется к нему и шепчет, пытаясь как можно меньше шипеть. — Ты бродячий или домашний? Джисону кажется, что ответить на этот вопрос легко. — Первое, — отвечает он обычным голосом, ведь кроме него не было человека, который слышал вопрос. Чонин выглядит удовлетворенным. Протягивает ладонь. Джисон отвечает тем же и жмёт. — Мне кажется, ты подходишь, — тихо продолжает Чонин. Так просто, что он не сразу понимает смысл. — Ну, к гаражу. Есть что-то общее. Джисон изо всех сил хочет пошутить. — Хлам? — Нет, — серьезно отвечает Ян. — Когда ты смотришь, — он отводит взгляд на секунду ища ответ где-то на стене. — У меня похожее ощущение от моей первой ночи здесь. И вот ты сидишь рядом, и это будто вдвойне. Вроде тихо, но все вокруг очень легко взрывается. Прям как ты. Джисон далеко не сразу может найти ответ на слова Чонина. После того, как два человека говорят тебе, что тебе не место в гараже, довольно необычно слышать, что ты, оказывается, подходишь. Странно в целом говорить, что кто-то кому-то не подходит, когда речь о хламовнике. Кто может не подойти куче мусора, прохладному полу, теплым стенам и обшарпанному дивану? Он не знает, что испытывать от этих слов, что сказал Чонин, но тело реагирует быстрее — нога непроизвольно дергается. — Я понимаю, как это звучит, — опережает то, что еще даже не крутилось на языке Ян. — Не подумай, я не поехавший. Я к тому, что ты на своем месте. Мне кажется. — Ты знаешь меня несколько дней, — хрипит он в итоге. — Мне не обязательно знать тебя глубже, чтобы это говорить, — говорит Чонин, серьезно взглянув на него. — Я даже думаю, что не хочу знать тебя глубже именно по этой причине. Джисон переводит взгляд на стену. На дверь. На Сынмина. На Минхо. На Хенджина. По Чану мажет ножом, не считывая ни позы, ни взгляда. Приходится набраться смелости посмотреть по-человечески, что оборачивается неприятным столкновением с Баном глаз. Ощущение неловкости обволакивает его, но лишь на миг, ведь Чан слишком простодушно намечает улыбку, глядя на него. Так, будто понимал, почему он сторонился его всю ночь. И предлагал перестать. Плечи медленно расслабляются, тело обмякает в кресле. Он неторопливо прикрывает веки, и шепчет: — Может быть, ты прав.

...

Иногда прошлое само появляется в его мыслях. Заходит в давно запертую дверь так, словно в ней не было замка. Так и происходит. Ночью. Слишком отпечатался на нем тот день, когда жизнь висела на волоске. Перешёл грань психики тот момент, когда взгляд встретился с чужим — налитым кровью и бледностью кожи вокруг, — и кажется, что будет преследовать вечность. Обычная девочка, на обычной детской площадке у дома. Обыкновенная картина, не будь это ночь, и не будь ее небольшая фигура похожа на сгорбленного наркомана. Его откидывает назад на несколько шагов. Фонарь тускло светит на песочницу, мигает и светит чуть ярче. Джисон в моменте не понимает, бежать ему вперед или назад. Парни и девушки, с которыми он по глупости связался тогда, в прошлом районе, были, на первый взгляд, обычными людьми. Может быть, чуть глупее. Может быть, кто-то из них был слишком молчалив, в то же время как и чересчур агрессивен. Но ведь эти качества не признак наркомана? Это то, что думал Хан первое время. Не могут же они быть настолько разными? Могут. Ответ прост: дело в том, что именно они употребляют и как долго. Зависимость — это не красивая картинка. Это не то, чему стоит завидовать и не то, о чем стоит мечтать. Идеализировать наркотики — то же, что видеть в говне конфету. Не существует умных торчков, гениев под кайфом и «брошу, если захочу». Существует страх выйти из дома, неспособность сформулировать предложение, гниение зубов, запах ацетона на коже, сколько бы ты ее не тёр. И будучи в зависимости, ты никогда, никогда в жизни, что тебе осталась, не поймешь, насколько уродливым стал. Он заметил это слишком поздно. Долго верил, что именно они в клубах не покупают сомнительные таблетки, запах этот — неудачные духи и кондиционер, а внешность — последствия работы и учебы. На деле у них не было ничего, кроме дозы. Абсолютное банкротство в работе, семье и собственном благополучии. Зависимые готовы на все: кражи, вымогательства, насилие. Их мораль стирается белизной. Они не способны оценивать свои поступки. Нет понятия «добрый нарик». Есть только оболочка того, кто мог им быть. Джисон все признаки пропустил, а когда начало пахнуть мертвечиной, было поздно. Трезвому легче найти дозу, забрать у барыги и принести на тусовку. Трезвому проще посадить в такси и доплатить за молчание водителя о том, что он видел. Трезвому проще внушить, что он станет крайним, поймай их органы. Джисон был тем самым трезвым. Он никогда не забудет, какого было держать пакет с таблетками в кармане. Какой тяжелой ношей она казалась. Как он прятал свое лицо от каждого барыги, как и они от него. Джисона бьёт крупная дрожь, когда он уже насквозь пробит ветром, а фигура в песочнице вполоборота, повернув голову, смотрит на него. Обычная, немного чумазая девочка. Самый обыкновенный ребенок, вероятно из его дома или соседнего. Полный ненависти к собственным шрамам в голове, он поспешно возобновляет шаг, проходит мимо когда-то горячо любимой площадки, и в ушах стоит лишь ветер, но сквозь него пробивается: — Подождите! Джисон оборачивается, чувствуя, как онемело от холода лицо. Сжимает губы в полоску, пока девочка выпрямляется и делает к нему несколько быстрых, похожих на бег, шажков. — У вас не найдется мелочи на хлеб? С плотной, но уже давно не по размеру его росту, куртке, джинсах и склеенных десяток раз ботинках, морозом на щеках и животным видом, Джисон меньше всего похож на кого-то, у кого есть свободная мелочь. Он мотает головой в знак отрицания, пока в кармане беззвучно лежит монета десяти рублей. На это вполне можно купить половину самого плохого, затвердевшего хлеба. Но он отказывает. Хан не успевает сделать нескольких шагов, как его снова зовут: — Подождите, пожалуйста! — девочка бежит за ним, спотыкаясь в собственной обуви. Только сейчас он опускает взгляд и видит самые обыкновенные, пляжные тапочки. На асфальте уже легким слоем лежал снег, ветер дул сквозь, а этот ребенок стоял в обычных шлепанцах. — Может, что-то из еды у вас есть? Джисон глубоко вздыхает, пытаясь не смотреть на ноги это маленькой девочки. Его совесть рвется на куски, когда он повторно мотает головой. Девочка наконец отступает. Опускает голову. Мямлит, на тон тише прошлых реплик: — Ладно, хорошего, — пауза, — хорошей ночи. Да. Хорошей ночи. Он поспешно делает шаги от этой по истине жуткой картины, и обещает себе не оборачиваться. Хан честно не делает этого, пока вихрем вносится в магазин. Говорит твердо, под звук танцующей, одиноко и звонко, монеты на столике. — Пол булки хлеба, что у вас остался. Пакет неприятно ощущается в пальцах. Заворачивая за поворот, девочка сидит под синим колпаком песочницы, и плечи ее дергаются от каждого порыва ветра. Теплая одежда сверху совершенно не компенсирует отсутствие обуви. Она видит его издалека — и хлеб тоже. Девочка встаёт, с приоткрытыми губами встречает его взглядом, полным удивления. Джисон подходит к ней, чувствуя, как сжимается сердце, и протягивает прозрачный пакет. — Спасибо, — говорит она, не успев забрать пол буханки в руки. — Спасибо-спасибо. Последнее, чего он хочет — увидеть, как это дитё будет грызть хлеб. Он просто кивает, делает шаги прочь, но его холодной ладони касается детская. — Возьмите, — она с блестящими глазами, что мерцали под светом фонаря над ними, выуживает из кармана курточки пакетик черного цвета. — И еще раз спасибо. Джисон не знает, как пакетик оказывается в его ладони, но он оказывается. У него нет желания отдавать его обратно в детские руки, потому что слышит шелест пакета. Желая лишь поскорее уйти, он даже не смотрит на него как следует, пихает в карман и едва ли не бегом доходит до гаража. В этот раз он приходит последним. Он четко смотрит на каждого, с выдохом облегчения не замечает ни одного тяжёлого взгляда и с искренней полуулыбкой проходит, валится на кресло. Чан закрывает за ним и спрашивает: — Хорошее настроение, Джисон? Он пытается понять мотив Чана в этом вопросе, перед тем как ответить. — Я бы не сказал. — Впервые увидел тебя милым, — говорит Сынмин, выгнув бровь. — Тебе идет. Джисон вмиг хмурится. Чонин рядом смеется, этот смех подхватывает Хенджин, чуть криво усмехается и Минхо. — Что? — не понимает Ким. — Я правду говорю. — Думаешь, быть занозой в заднице ему не подходит? — Хенджин балуется, корча лицо. Джисон даже усмехается этому. Почему-то именно сейчас ему легко и хочется это сделать. — Думаю, не видеть в нас угрозу ему подходит. — Эй-эй, — тут же сбивает его Чан. — Вы можете один день не сводить обычный разговор в пытки? — Вы сами зацепились за мои слова, — замечает Сынмин вполне честно. — Я не планировал этого делать. — Подождите, — Минхо склоняет голову. — Сейчас он скажет, что это лишнее, и мы перестанем. — Минхо... — Пусть он скажет это вслух, — повторяет Ли. Джисон смыкает губы в тонкую линию. Уголки губ сами расслабляются. Смотря в тёмные глаза Минхо, внутри что-то неприятно шевелится. — Я тебе собака, чтобы команды выполнять? — Нет, — отвечает Минхо, не отрывая взгляда. — Считай это советом. — А иначе? — Иначе я могу высказать предположение, что именно тебя здесь держит. Глухой удар в ушах заставляет картинку на миг помутнеть. Вопреки внезапно замеревшему лицу, как старая маска перед тем, как расколоться, он выговаривает: — Боюсь, твое лицо не желает стать уродливым. Минхо скупо дергает бровью. — Да? — он встает. — Пойдем. Чан в недоумении встает следом. — Если вы собрались бить друг другу морды за пределами гаража, это не делает ситуацию лучше. — Мы просто поговорим, — убеждает Минхо. — Открой. Джисон может подняться с кресла только после того, как дверь с характерным звуком впускает холодный воздух. Сжимая кулаки, он выходит вслед за Минхо. Останавливается от тяжелой руки на плече. Оборачивается. Чан смотрит на него в упор и негромко произносит: — Не делай глупостей. Джисон дергает плечом так, что тяжелая рука на нем спадает. — Не нужно мной командовать. — Джисон, — громче и настойчивее говорит Чан. Все его и без того острые черты начинают резать глазницы. Он отворачивается и молча делает шаг за пределы гаража. Чан не говорит ничего в спину, тем более не идет следом. Дверь за ним громко, практически показательно хлопает. Он пытается набрать как можно больше воздуха перед тем, как выйти на дорогу, где его уже ждет Минхо. Они просто стоят напротив друг друга какое-то время. Джисон напряженно вглядывается в чужие черты, пока Минхо, насмешливо усмехнувшись, не говорит: — Что, передумал бить? Джисон не может скрыть того, как дернулась губа в оскале. Его чертовски бесило то, как спокойно Ли говорил об этом. Как насмехался. Это настолько унизительно, что он не двигается с места. — Может быть, потому что когда никто не видит - необязательно? — Минхо убирает покрасневшие руки в карманы куртки. Шмыгает негромко, на миг посмотрев на черное небо. — Достаточно, что они думают о том, что сейчас ты надираешь мне зад, да? — Завались. — Ну уж нет, — Минхо делает шаг вперед. — Что с тобой не так? — Со мной все нормально, — цедит он, изо всех сил оставаясь на месте. — Ты сам прекрасно понимаешь, что это ложь. — Не говори так, будто меня знаешь. — Зачем, если это видно? — Хочешь сказать, ты нормальный? — Нет, — без пауз и сомнений говорит Ли, смотря на него. — Я не отрицаю это. Джисон приоткрывает губы, чтобы сказать что-то еще грубее, но изо рта лишь выходит пар густого облака, а за щеки забегает холод. Нос Минхо покраснел, как и его уши, что нещадно принимали удары ветра. Замедленно он понимает, что собственные волосы по ощущениям превратились в лед. Шапку он оставил на кресле. В полумраке Минхо выглядел... Опасно. Как Чан при обычном свете. Пропала в нем полная апатия, появилась цель. Этой целью был Джисон. Не иначе. Минхо делает еще один шаг вперед. Он не может продолжать свою игру и делает достаточно большой шаг назад, неприятно заметив, как от приближения Ли в грудь попал отголосок дыма от сигарет. Защекотало горло, и он кашляет, перед тем как сказать: — А мне нечего отрицать. Я нормальный. Минхо оглядывает его с ног до головы. Руки его в карманах ощутимо сжались в кулаки. — То, что ты как-то связан с наркотой по определению делает тебя ненормальным. Или ты настолько плох, что считаешь это нормой? Джисон давится холодным воздухом раньше, чем Минхо договаривает. — Я не связан с наркотой — нещадно врет он, стараясь как можно меньше думать о том, как заходило сердце в груди. Взгляд Минхо на него после этих слов презрительный. — Я уже говорил, что твоя ложь жалкая. — А я уже говорил тебе закрыть свой рот. — Бей рекорды, — кидает он так небрежно, что у Джисона подбирается ком к горлу. — С таким страхом от торчков не убегают. Как давно ты слез? Вспышка в голове напоминает схлопнувшиеся в пепел ребра. Его словно ударяют черной краской, от которой он никогда не сможет избавиться. Он цедит, сдерживая порыв приблизиться и взять Минхо за шиворот. — Мне не с чего слезать, придурок. Я не наркоман, — он все-таки делает небольшой шаг вперед. — И никогда им не был. Минхо лишь внимательно изучает каждое его выдающее телодвижение: как напряглись ладони, как заходили желваки и как стали стеклянными глаза. Приближается к нему ближе и почему-то замирает. Джисон зачем-то делает это тоже, не сумев оттолкнуть его прямо сейчас. — Ты лжешь, как дышишь. Джисон, отойдя от секундного остолбенения, с силой отталкивает Минхо от себя. Запах сигарет неприятно въедаться в нос. — Я сказал тебе правду. Минхо достает руку из кармана. Потирает щеку. Джисон с нарастающим, неоткуда взявшимся ужасом наблюдает, как медленно на губах Минхо расползается улыбка. Она настолько жуткая, настолько неуместная, что он незаметно для себя замирает на ней взглядом. — От тебя несёт спайсом, Джисон. Кого пытаешься обмануть? Доставай. Хан настолько ошарашен, что не сразу понимает, о чем речь. У него? Наркотики? Спайсы? — Да ты сдурел! — поднимает голос он, пока Минхо продолжает побеждено и одновременно расстроено улыбаться. — Что за чушь ты несёшь? Минхо легко кивает на карманы его куртки. — В куртке. Забыл спрятать или принять? Или думал, что не пойму, и поэтому так удивляешься? Джисон готов лопнуть от странного жгучего ощущения несправедливости. Готовый, не понятно кому и зачем доказать, что никаких наркотиков у него нет и быть не может, он лезет в оба кармана. И в одном из них лежит пакетик. Миг — и его тело покрывается льдом. Еще один, и он хочет, чтобы этот лед проткнул ему брюхо и вылил все содержимое. Девочка. Песочница. Тот пакетик, что она всучила ему перед тем, как он ушел. То, как он не обратил ни малейшего внимания, что именно принимает. То, что не подумал, что, и главное где могла найти пакетик девочка, которая просила хлеб. Что именно за пакетик эта невинная девочка могла найти в песке. Что он, черт возьми, мог взять и пронести в собственной куртке. — Твою мать, — шипит он, с силой доставая пакет и, не способный выдержать такого контакта и того, как теперь он чувствовал запах, раньше отдалённо знакомый, ведь трава не насколько частая среди торчков, кидает его как можно дальше. Пакетик приземляется куда-то к двери большого гаража. Минхо, проследив за этим взглядом, начинает движение к этому месту. Джисон наблюдает за тем, как он поднимает его, вертит в руках и кивает, говоря такое сейчас больное: — Сдурел, говоришь? Может, заврался это называется? — Заткни свой ебучий рот, — говорит он, ощущая, как его начинает тошнить от запаха на пальцах. Спайс пахнет, как химзавод. Как жженая пластмасса и металл с кровью. Минхо качает головой, хмыкая. Кидает пакетик в зазоры между гаражами и возвращается к нему. — Что скажешь теперь? Что не употребляешь? — Я не употребляю, — отвечает он. Руки начинают мелко дрожать то ли от холода, то ли от подступающей паники. — Никогда не употреблял. Минхо вздыхает так, словно он сказал, что съел слона. — И спайс у тебя сам по себе в куртке валяется. Он набирает в грудь воздух. Его так тошнит, что он с трудом выговаривает: — Мне его подсунули. — Поразительно. И ты не заметил. Сколько можно, Джисон? Как давно ты бросил? Я вижу, что сейчас ты не в зависимости. Захотел вернуться? Слова Минхо настолько серьёзные, он до того верит в это и будто честно пытается понять, что ком окончательно застревает в горле. Он инстинктивно хочет закрыть рот рукой, чтобы не извергнуться прямо здесь, но забывает, что именно она пахнет травой. Его выворачивает быстрее, чем он успевает хотя бы отвернуться. Весь его скудный ужин остается на покрытом тонким слоем снега асфальте. Рядом виснет долгая тишина. Джисон так и стоит, согнутый пополам, когда слышит шаги. Минхо опускается на корточки перед ним. Склоняет голову, чтобы посмотреть в глаза. — Что тебя так сломало? — сам себе задает вопрос он, потому что Джисон, очевидно, не способен ему сейчас на это ответить. Хватая воздух ртом и пытаясь пережить вкус рвоты во рту, последнее, о чем он думает, так это о вопросах Ли. Когда позывы прекращаются, и он выпрямляется, Минхо делает тоже самое. Смотрит долго и, выдохнув, протягивает подушечку мятной жвачки. — Бери и вали в гараж. Если спросят, скажешь, что я ушел. Это впервые, когда кто-то уходит так рано. Это впервые, когда Минхо ушел, но парни остались, хоть и ненадолго. Это впервые, когда он не чувствует сплошное отвращение к Минхо и его словам. Чувство, пришедшее на место ужина, вполне осознанно можно называть ненавистью.