stray garage

Ему никто не звонит на следующую ночь, не таранят дверь и не кричат под окнами, поэтому Джисон делает вывод, что его уход с работы был принят и одобрен, без тех или иных санкций, которые могли бы быть просто потому, что найти человека, который будет работать на ночных почти месяц — невероятное везение. Он с уколом боли вспоминает, как покинул гараж в последний раз. Ляпнул неприятных слов Чонину, просто так сковырнул то, что не должен был у Чана… Ради второго он решает появиться в гараже чуть раньше, чем кто-либо из парней. Это оказывается сложнее, чем кажется. В последний раз, когда он пришел чуть раньше нужного, Чан был не слишком приятно удивлен, и далеко не сразу открыл ему дверь. То, где на самом деле живет Бан, если по какой-то причине не выходит из гаража, тоже остается открытым, неприятно жгучей тайной, которую знают все, кроме него. Джисон уже стучит костяшками по тяжелой двери, когда уровень сомнений доходит до пика. В этот раз он не ждет двух минут, как дверь открывается. Хан почему-то сразу думает, что Чан его ждал. Когда он делает шаг внутрь, Чан стоит чуть дальше, скрестив руки на груди. Он выглядит абсолютно обычно, лишь небольшой беспорядок на его голове выдает, что, скорее всего, совсем недавно встал. Чан здоровается с ним только после того, как дверь хлопает, и Джисон бормочет слова в ответ. — Чан, — он старается чувствовать себя как можно комфортнее, но сам факт, что он так и стоит в шаге от двери, посреди гаража, по определению не может стать приятным временем. — Я не хотел говорить то, что сказал вчера. Я просто, — Джисон отводит взгляд, потому что Бан выглядит чересчур внимательным к его словам. Это нагоняет тревоги в и так разгорячённую голову. — Просто перегнул, да. Немного. Когда он снова встречается взглядом с стоящим статуей Чаном, он слегка ухмыляется. — Немного? Джисон пытается сбить с себя дымку стеснительного идиота. Мямлит: — Ты понял. Чан склоняет голову, пока рассматривает его. Это длится не меньше вечности. Хан бегает вниманием по его стойкой позе, совершенно спокойному, с прищуром лицу, и отчётливо понимает: последний человек, которого он мог обидеть, так это Чан. Шар напряжения между ними сжимается и лопается, когда Чан подходит, неторопливо кладет ладонь на плечо, накрытое курткой, и похлопывает. — Я понял, — подтверждает он, не сдерживая улыбки. Джисон наконец-то может выдохнуть, усмехнуться самому себе и впервые за долгое время почувствовать себя спокойно рядом с Баном. И это чувство оказывается удивительным. Новым и очень приятным. Как расколоть глыбу недопонимания, прийти к мягкому и теплому содержимому. Чан неспешно делает шаг в сторону, пауза виснет над ними, укладывается на плечи не грузом, а мягким одеялом. Джисону от него настолько непривычно, что по коже бегут мурашки. Он успевает стянуть шапку, расстегнуть куртку и в очередной раз осмотреть гараж, перед тем как Бан продолжает. — Я предполагаю, что у тебя возникал вопрос по поводу, — он обводит ладонью хламовник, — того, почему он так расположен и где живу я, если имею некоторые трудности с тем, чтобы выйти на улицу. Джисон медлит, перед тем как кивнуть. — Дело в том, что фактически - это и есть мой дом, — признается Чан, просмотрев на него с полной разумностью. — Просто здесь импровизированная гостиная для вас. Хан еще раз осматривает гараж. То, что ни в каком случае нельзя было назвать местом, куда приглашают гостей. Он тянет, пиная носком обуви очередную обертку печенья, которое так страстно любил Хван. — Мне жаль, если ты считаешь это гостиной, Чан. Негромкий смех доносится до него, пока он предпочитает спрятать взгляд в пол. Чан посмеивается над его словами, говоря сквозь этот звук: — Я понимаю, как это звучит. Но послушай, — он подходит к одной из стен, — не напоминает ли тебе вот эта линия, — он указывает пальцем на полосу, ведет вверх, пытаясь охватить то, что эта резьба проходит большой площадью, — что-то вроде двери? Джисон, нахмурив брови, кидает шапку на кресло, пока подходит ближе. Стягивает куртку, оставляет там же. Линия, что показывал Бан, была точной дверью. — Хочешь сказать, что это она и есть? Чан аккуратно поддевает стену пальцами. Кусок стены проваливается внутрь, как будто это, очевидно, дверью было всегда. За ней оказывается небольшой коридор. Бан приглашающе указывает вперёд. — Именно это и хочу сказать, и даже показать. Джисон встаёт рядом с Чаном. Совсем короткий коридор почти черный. Он негромко просит: — Иди первый. Чан не сопротивляется. Его рука проскальзывает внутрь, хлопает на внутренней стенке, и свет озаряет коридор. Бан проходит, и Джисон молча следует за ним вплоть до того, как Чан ударяет щеколдой и тем самым открывает точно такую же дверь с другой стороны. Джисон выходит из этого странного, почти волшебного, — если бы не тот факт, что это все еще пыльная и жуткая атмосфера, — коридора и глупо оборачивается, видя, какой малый путь они прошли, чтобы оказаться в другом гараже. Его не столько привлекает новое место, сколько этот проход, пока он смотрит на оснащённую светом дорожку, соединяющую два разных помещения. — Так, — говорит он, — получается, поэтому ты так отреагировал на то, что я пришёл рано в прошлый раз? — Я совершенно не ожидал, что услышу, как ты рвешься внутрь, будучи здесь и будучи абсолютно не готовым, — кивает он в ответ. Джисон наконец разворачивается, чтобы нормально увидеть то, где они сейчас. Место, которое по праву можно было бы назвать домом Чана. На миг ему кажется, что он золушка, которая получила обновление. Во-первых, в этом гараже от него не было ничего, кроме условного названия. Это было похоже на удобную, не огромную, но и не маленькую студию, разделённую на такие же комнаты, как и любая квартира, просто без высоких стен между ними. Во-вторых, здесь было светлее и абсолютно чисто. Он опускает взгляд в пол и видит, что наверняка оставит следы от обуви, и впервые за всю жизнь жалеет об этом — настолько убрано и аккуратно было все вокруг. Он молчит, впитывая все, что видит глазами. Чан говорит, проходя дальше, к небольшому столу в месте, где была кухня: — Ты можешь пройтись и осмотреть все, если хочешь. Джисон уже делает шаг, как вспоминает о своей обуви. — В таком случае я оставлю грязь. — Я протру пол после того, как мы вернемся, — спокойно отвечает он, будто уборка была тем, что совершенно не напрягает его. Словно доказывая это, он поправляет и без того идеально сложенные на столе стаканчики, которые блестели бы даже в глухой темноте. Джисон только сейчас замечает, что Чан в обычных тапочках. Раньше он точно был в кроссовках перед ним. Это не остается незамеченным — И тапки тоже протру. Джисон выдыхает слегка завороженно, все же делая шаги вперёд. — Ты настолько чистоплотный? Чан почти неловко улыбается. Пожимает плечами. — Мне нравится порядок. Джисон прыскает, чуть прыгая бровями. — По хламовнику не скажешь. — Там есть Хенджин, — как аргумент говорит он. — Там, где он, бесполезно убираться. Максимум, который я себе позволяю, так это не дать ему сделать замки из обёрток. Джисон с весельем останавливается рядом с Чаном, пока водит взглядом по раковине и холодильнику. — Думаю, когда-нибудь он все же это сделает. — Надеюсь, нет, — с настоящей надеждой говорит Бан. — Ты голоден? Пиздец как. Лапша, которая лишь из-за соли была чем-то съедобным на вкус, бурлила в животе и кричала о том, что выйдет и никому мало не покажется — унитаз будет рыдать, когда все это вылетит из него, так и не переварившись. Джисон честно думает, что его отношения с едой до той степени нездоровые, что его организм неспособен переварить ничего, кроме воды. Хан не то, что бы скромный в таких вещах, но есть прямо в доме — он даже может без сомнений так сказать, — Чана прямо сейчас кажется неправильным. Он так и отвечает: — Достаточно странно делать это сейчас, даже если бы это было так. — В этом нет абсолютно ничего странного, — уверяет его Чан, поднимая на него глаза и звуча очень убедительно. В его глазах сверкает искренность, которая Джисона удивляет все больше. И когда Чан стал таким? Или это все его открытость сегодня играет злую шутку? — Я и сам хочу есть. Будет намного страннее, если я оставлю тебя одного в хламовнике, пока готовлю здесь. Чан не говорил вслух, но Джисон понимает, что за это время могут прийти остальные парни, и, скорее всего, это будет не Чонин или Сынмин. А компания остальных двух его отнюдь не радовала. А еще у него достаточно громко в повисшей паузе урчит желудок. — Ладно, — словно не его живот сейчас пел слезливую песню, Хан аккуратно отодвигает стул и садится на него, пока Чан отходит к холодильнику. — Я съем все. — Несложно догадаться, — с ухмылкой говорит он, кидая на него слегка насмешливый взгляд. Джисон предпочитает сделать вид, что этого не слышал. Он какое-то время молча следит за тем, как Чан достает мясо и овощи, выглядящие слишком свежими, пока не задает вопрос, возникший в голове и не находящий ответа в тех знаниях, что у него были. — Откуда у тебя продукты? — он чуть исправляет вопрос. — Если ты никуда не выходишь, то откуда? Чан не замедляется, пока разогревает сковороду. Масло шипит, громко и почти заглушает ответ: — Обычно, их приносит Минхо. — Минхо? — переспрашивает он, будучи уверенным, что ослышался. — Да, — слышится через хруст масла. Чан не объясняет, а Джисон слишком удивлён, чтобы быть способным переспросить. Он был готов к ответу про доставку или чего-то подобного, что тоже было бы странно — это дорого и район не очень, — но тот, что он получил в итоге... Он находит возможность вновь спросить, только когда мясо почти готово и чересчур съедобно пахнет, чем заставляет спазмы в животе бить по стенкам, и на кухне только гудение, сопровождаемое стуками ножа по доске. — Ты можешь объяснить, как это работает? — У Минхо есть ключи, — Джисон ищет дверь глазами и находит: в другой части гаража. — Перед тем, как зайти в хламовник, он идет сюда и приносит пакеты, складывает все и оставляет мне чек. В целом, это все, — Чан встает вполоборота, кидая на него взгляд. — Удивлен? — Достаточно, — медленно тянет он. — Ты, — он делает паузу, — настолько ему доверяешь? Чан отворачивается, но ответ его незамедлителен: — Иногда больше, чем себе. Джисон не находит, чем ответить. Остается молча сглатывать слюну, что безостановочно формировалась во рту от запаха, который стоял в гараже. Он успевает лишь подумать о том, насколько это все непривычно, как на стол опускаются две тарелки — обычный, не заправленный чем-либо салат из овощей. Чан снова отходит к кухонным островкам, а Хан только и делает, что провожает его взглядом. В конце концов на столе очень скромно умещаются тарелки с салатом, одна побольше в центре, с готовым ароматным мясом и пара стаканов, наполненные водой. Чан также скромно усаживается на соседний стул, протягивая ему приборы. — У меня есть традиция, — удерживая вилку, нож и ложку в ладони, он слегка сжимает губы. — Когда парни были здесь в первый раз, я брал им, — Чан мычит, — что-то вроде личных вилок, ложек и прочего. Можешь воспринимать это так, что я всегда готов принять тебя здесь, если ты захочешь. До или после ночи. Короче говоря, вот твои. Джисон опускает взгляд с лица Чана на приборы в его ладони. Медленно принимает их, только после этого рассматривая линии на них. На вилке были небольшие, но очень забавные отпечатки кошачьей лапы. По всей ручке, как странная походка котёнка. Он переводит взгляд на ложку. Та была точно такой же по рисунку, но одна лапка красовалась на кончике. Нож, как ему сперва показалось, был абсолютно обычным, но сбоку, иначе, чем на ложке и вилке, было написано: Джисон. — Это, — Джисон смотрит на Чана, не зная, что именно ощущает, — это ручная работа? — Только нож, — отвечает он. — Остальное из магазина. Я подумал, что тебе такое понравится. Минхо, вероятно, возненавидел меня за то, как долго я выбирал из того, что он смог найти. Голод уходит на второй план, пока он смотрит на чуть ожидающего его последующих слов Чана. Приборы в руках кажутся очень тяжёлыми. Как бы это не было по истине странно — делать личные вилки, ложки и ножи людям, которые бывают у тебя дома впервые, — Джисон не может отрицать, как одновременно приятно и больно от этого сердцу. Ему кажется, что Чан пробил одну из стен внутри него. Он звучит абсолютно искренне, когда говорит: — Спасибо, это очень многое для меня значит. Чан улыбается ему. Это снова ударяет по груди, и Джисон забывает все, что знал и думал о Бане раньше. — Приятного аппетита, Джисон. — И тебе, — все, что он может выговорить, затыкая себя едой. Он вечно обращает внимание на вилку, пока ест, на ложку, пока перемешивает овощи в тарелке и на нож, когда отрезает мясо. Мало того, что ему безумно вкусно, так и неожиданный жест сбивал в толку. Иногда он украдкой поглядывал и на Чана — он спокойно ел, не пытаясь говорить с ним и смущать еще больше. Казалось, он сделал все, что планировал, и все, что хотел увидеть, увидел. Джисон же смог нарисовать его образ намного реалистичнее, чем раньше. Да, все это не поменяло его внешности. Когда Бан сидел на диване вместе с Хенджином и Минхо, пока молчал и не улыбался, он все еще казался до страха собранным, властным и от этого еще более жутким. Но теперь в этой картине была открытость, которую, честно говоря, Джисон совершенно не заслужил. Доверие, которого он не добился. Чан не делал ему поблажек — он по-человечески делал шаг навстречу, надеясь, что его жест воспримут как совместный путь, а не вечную услугу. И Джисон клянется себе, что постарается ответить Чану тем же. Даже, если это будет тяжело. Когда они заканчивают, он как можно честнее выражает благодарность за еду, а Чан понимающе кивает и уносит все в раковину. Они перекидываются еще парой фраз, пока Бан окончательно дочищает стол. Хан чувствует себя при этом удивительно комфортно. Все слегка сдвигается, когда слышится крик. — Эй, Чан, вы сюда собираетесь или нет? Я задрался вас ждать! Сынмин. Ладно, достаточно неплохой вариант. Чан встречается с ним взглядом и кивает на проход, что они оставили. — Иди. Я уберусь и приду. Джисону не остается ничего, кроме как послушно сделать это. Он не закрывает часть стены, что служила дверью, плюхается на свое кресло и пару секунд молчит, пока чувствует, с каким неподдельным интересом на него смотрит Ким. — Перестань пялиться, — он сам не понимает, просит или предупреждает. — Я надеюсь ты понимаешь, что значит то, что ты увидел. Джисон прикусывает щёку. — Понимаю. Сынмин после его правдивого ответа отстаёт. Джисон начинает нервно дёргать ногой, пока разгоняет в голове эту мысль. Да, он определенно понимает, что именно ему показали и рассказали. Фактически, такие постройки незаконны — он почему-то уверен, что у Чана нет абсолютно никаких нужных для того документов. Помимо этого, Хан прекрасно понимает, что это доверие, которое ему дали, осядет на плечах тяжелым грузом. Как бы то ни было, сейчас, с полным желудком вкусной еды, приятным шлейфом внимания и тепла, уже нельзя отрицать — парни приняли его, и теперь ни о каких побегах, что он устраивал, не может быть и речи. С этого момента это будет некрасиво. Джисон знает. Но он совершенно ничего не решил с Минхо. Словно услышав его мысли, именно он входит в гараж. Его взгляд метается между ним и открытым нараспашку куском стены, когда он едва заметно ухмыляется и, немного постояв на месте, проходит в коридор. Хан успевает только почувствовать ком, как слышится: — Замри! Я только что помыл пол! Ответ Минхо очень неразборчив. Проходит несколько минут чужого разговора, который он не может понять, но от части даже этому рад — не слышал лишнего и Сынмин, сколько бы не ждал их с Баном, не знал, чем именно они занимались. Минхо возвращается вместе с Чаном. Сынмин заводит какой-то глупый разговор, и Джисон просто наблюдает за ним, изредка вмешиваясь в него. — Я долго не понимал, почему курицы не летают, — говорит очередную забавную вещь серьёзным тоном Сынмин, закидывая ногу на ногу. — Перья есть, клюв тоже. — И когда понял? — с веселым блеском в глазах спрашивает Чан. — От бабушки. Я ей не поверил сначала. Хотел доказать, что летают, еще как! Ну, блять, представьте, че было, когда я куриц наших кидать начал. Джисон не может сдержать смеха, ровно так же, как и все. Он не обращает особого внимания на то, как именно звучит общий смех. — Я так понимаю, в итоге ты полетел после такого, — Минхо дразнит, и Джисон впервые видит его таким. По-доброму игривым. Жуть. — Зад полыхал от ремня, вот что, — буркает Ким. — Я думал, от огня сам взлечу нахуй. Дверь в гараж хлопает. Хенджин быстро оказывается между Чаном и Минхо. Ему нужна секунда, чтобы влиться: — Кто там летать собрался? — Сынмин, — негромко подсказывает Чан. — О-о-о, — со сладкой улыбкой тянет Хван. — О-о-о, — пародирует его Сынмин с таким кислым лицом, что Джисон заранее сдерживает смешок. — Сынмин летает, как смешно, давайте над этим пошутим, — продолжает с невозмутимым лицом пищать Ким, пока он и Чан откровенно ржут. Хан не может перестать делать это, пока Сынмин ведёт себя так. — Смейтесь, ублюдки. С вас с каждого стыдная история. Парни словно совершенно не удивлены такому штрафному выговору. Джисон же молча наблюдает, как Хенджин о чем-то вспомнив, уже открывает рот, но в гараж заходит Чонин. — Невовремя ты, конечно, — со свистом говорит Сынмин. — Стыдная история. Чонин здоровается со всеми, садится в кресло и со стоном отвечает: — Я уже все тебе рассказывал. — Старые рассказывай, я наверняка их забыл, — небрежно кидает Сынмин. Кивает на Хенджина. — Давай. Джисон почти уверен, что это шутка ровно до того момента, как Хван действительно делает это. Они сейчас серьезно? Настолько рандомными они могли быть? — Я вроде рассказывал, — предупреждает он, стрельнув взглядом непонятно в кого. То ли в него, то ли в Чонина. — Поспорил с одноклассником: кто быстрее сможет отпросится в туалет у строгого учителя. Играли на одну позорную фотку на доске почёта. Ой, блять, — Хенджин сыпется, прикрывая глаза ладонью, — Какой пиздец. Он проиграл мне, естественно. Я взял у него телефон, чтобы фото выбрать, самое смешное какое-нибудь. А у него там сплошное порно. Просто все категории скачаны, — Хван не смущен, скорее искренне удивлён, когда разводит руками, — а единственные фото - его зад с разных ракурсов. Джисон краем глаза видит, как Минхо морщит нос. — И ты конечно же взял ее. Хенджин поворачивает на него голову. — А у меня был выбор? Если тебе интересно, я совершенно на тот момент не думал искать что-то подобное в его телефоне. Это был пятый класс. — Пятый?! — не сдерживается алый Чонин. — Да, прикинь! — Хван аж подбирается. — Это фото быстро сняли. Через час буквально. Но стыдно мне всё же было. — Что удивительно, — хмыкает Чан. — Я послушаю, что ты скажешь, — кидает в ответ он. Бан задумывается, устремив взгляд в потолок. — Со мной редко такое случается. — Не может быть, чтобы у тебя не было стыдной истории. — Они есть, — подтверждает он, — но не настолько... — Не тяни, а, — просит Сынмин. Чан по-простому пожимает плечами. — Я включил камеру, пока лежал на диване на закрытой конференции во время пандемии, — выговаривает он, и его обычно серьезное, почти хмурое лицо разглаживается. — У меня в тот момент даже волосы были во все стороны. — Ты безумно скучный, Чан, — честно говорит Ким. — Не могу не согласиться, — подключается Хван. — Я предупреждал, — без тени обиды в голосе. — Минхо? — Ты заебешь, — вздыхает он, смотря на Сынмина. Ким в ответ показывает средний палец. Минхо смотрит на это с легким презрением. — У меня не смешная. Секундная тишина заставляет Ли продолжить. Джисон не хочет акцентировать внимание на том, что собственный кадык дёргается, пока он рассматривает Минхо. Он все еще был в куртке, очевидно пытаясь отогреться. Пальцы слегка покраснели на холоде, Джисон зачем-то отметил это в самом начале. Минхо всегда выглядел достаточно ухоженно, но сегодня — особенно ярко. Хан думает над этим все то время, что разглядывает. Без восхищения. С банальным интересом. — Была девочка одна, — начинает Минхо без особого энтузиазма. — Ела один хлеб и манку, ходила по всем спрашивала, нужен ли хлеб. Если нет, забирала. Всем смешно было с этого, — пауза, — я не исключение. Все стали ей отказывать. Несколько дней издевались, а потом, — Ли не выглядит слишком обеспокоенным этой историей, скорее откинутым в то время. — На уроке ей хреново стало. Учитель меня с ней к врачу отправил. Оказалось, у нее просто не усваивается ничего, кроме этой каши и хлеба, — Джисон невольно поджимает губы. Чонин рядом с ним слишком громко вздыхает. — Я-то думал, она просто притворяется. Внимание привлекает. — Тебе стыдно за это? — Чан склоняет голову. — Я, считай, ни за что повлиял на ее здоровье. Конечно, мне тогда стало стыдно. Я с тех пор про хлеб забыл. Все ей приносил. — Надеюсь, вы с ней потом встречались? — с ехидством спрашивает Хван. Минхо одаривает его спокойным взглядом. — Было. — И как? — Дальше давайте, — абсолютно буднично говорит он. И никакого напряжения. Чонин приоткрывает губы. Прокашливается. — Ну, у меня классика. — Говно? — с надеждой спрашивает Ким. — Говно, — кивает Ян. — Слава всему. Ян гаденько ухмыляется. — Нет, вы не поняли, — еще шире улыбается он. — Очень много говна. — Давай уже, — негромко говорит Джисон, заражаясь тем весельем, что источал Чонин. — Я тогда в деревне был, — начинает Ян. — А там ведь, ну, в основном туалеты не очень. И машины вечно заказывают, чтобы говно откачивать. — Чтобы что? — Хван выгибает бровь. — Говно откачивать, — повторяет Чонин. На миг виснет пауза. — Это, прости, как? — Ну, откачивают как-то, я не знаю, как эта машина называется. —Ассенизатор, — подсказывает Минхо. — А они когда откачивают, запах стоит, кошмар, — Чонин прикрывает веки. — Мне однажды пришлось этим воспользоваться. Джисон хихикает. Тихо, уже понимая, во что все выльется. Чонин мельком смотрит на него, прежде чем продолжить. — На площадке детской. Там парней куча было, а я с ними вечно хвостом бегал. Добегался, что обосрался. А рядом у дома машина эта, и воняет. Все носы закрывали, жаловались. Я специально далеко от нее не отходил, чтобы не было вопросов, почему запах не проходит. — Сколько тебе было? — спрашивает Чан. Чонин лишь едва вспыхивает ушами. — Лет девять. — Не так уж и стыдно, — говорит Хенджин. — Но как качают говно, это, конечно, интересно. Я впервые об этом слышу. — Городской потому что, — напоминает Минхо. — Я тоже, но знаю, — Сынмин делает паузу, заключая: — слабоумие не приговор. — Да пошел, — смеется Хван замахиваясь неоткуда взявшимся мусором. Джисон никогда до этого не обращал внимания, но теперь, зная, насколько Чан чистоплотен, замечает, как он едва заметно брезгует. Одними маленькими повадками. — Джисон, ты остался. Он опускает взгляд. Пока парни рассказывали свои истории, у него было достаточно времени, чтобы подумать. Джисон вполне мог бы рассказать какую-нибудь неловкую историю, в которой по-доброму стыдно, или просто неловко, как, например, Хенджин. Мог был рассказать ту, за которую стыдно сильно и в плохом оттенке, как это сделал Минхо. Мог бы рассказать просто нелепую и смешную, скучную. Любую. Или не мог? Незаметно, из теплого места, гараж в эту ночь в очередной раз стал минными полем. Джисон не дурак — за одну ночь ничего не поменяется. Расскажи он что-нибудь, где можно зацепиться за его прошлое — парни это точно сделают. Начнется то, чего он сейчас хочет меньше всего: подколы. Не такие, от которых мягко горят уши и ползет улыбка, вместе с лаконичным «иди в жопу». Не из тех, что сказаны шутки ради. Из него выжмут все соки, оставят ни с чем и его обязательно после этого добьет что-нибудь ещё. Именно поэтому он дважды думает перед тем, как начать. — Я перебрал, — говорит он, и, хотя знает, что медленно этим началом роет себе смешки, отмечает: — первый и последний раз. Я думал, умру, — Чонин рядом улыбается, поэтому он чуть приподнимает уголок губ. — Пошёл в туалет, а там заперто. А меня мутило сильно. Я не хотел блевать на пол, пошёл в женский. Открываю дверь, а там девушка стоит, и мы столкнулись. А мне тогда много для рвоты не надо было, — он многозначительно замолкает. — Ты блеванул на нее? — Сынмин сжимает губы, словно сдерживал смех. Джисон закрывает глаза. — Не только. Он видит, как Чан поднимает брови. — Что ещё? — Я сделал это, пока целовал ее. Хенджин прыскает, пряча лицо. Сынмин испускает полный удивления звук, Чан закрывает глаза ладонью, пока смеется, и даже Минхо, не скрывая, жмурится с улыбкой на лице. Джисон неожиданно испытывает гордость за поднятое всем настроение. Задача не попасть в капкан из-за истории, казалось, выполнена. Он прекрасно помнит ту ночь, из которой вырезал кусок. Первая, когда ему необходимо было влиться в компанию, которая совсем скоро сделает его ручным псом с наркотиками в зубах. И девушка эта — он даже имени ее не помнит, — просто казалась слишком красивой в тот день. Его пьяный взгляд мало что считал уродливым в те часы. И он правда больше не пил с той ночи. Не лезло. — Джисон, ну, ты, очевидно, победил, — в итоге говорит Сынмин. — Это жёстко. Ей хоть понравилось? Хан ощущает, как горят уши. — Она была не лучше меня. — Я бы после такого тоже бы задумался, чтобы больше не пить, — говорит Чонин. Джисон напрягается, сканируя, вызовет ли сейчас фраза Яна то, чего он хотел меньше всего. В итоге лишь видит, как едва заметно кивает Чан и ухмыляется Минхо. Хенджин молчит. Груз сваливается в плеч. Пронесло. Разговоры плавно перетекают дальше, в обсуждение легких, не значимых вещей. Джисон расслабляется, будучи при этом приятно удивлённым. Тепло гаража окутывает чуть иначе, и Чонин, что изредка смотрел на него, когда он усмехался или добавлял что-то к шуткам Сынмина, прибавлял такой уверенности, что ему становится окончательно спокойно. Он старается не думать о Минхо и его признании прошлой ночью. Не хотел вспоминать, как злость и паника смешивались в отвратительный коктейль, похожий на смесь наркотиков и алкоголя — смертельно опасный и тем, к которому легко привыкнуть. В какой-то момент Чан щелкает пальцами. — Скоро День Правды. Джисон моргает. — Чего? — едва слышно, одними губами. Чан переводит на него взгляд с плохо скрываемой жалостью. — Мы устраиваем такой день раз в полгода. Что-то, в роде правды или действия, но изменённое. Это помогает стать ближе и не задевать друг друга по незнанию. Джисон хмурится. Сегодня у него достаточно развязан язык, чтобы спросить: — В чем смысл, если вы все равно используете стоп-слова? — Память не резиновая, — подает голос Сынмин. — У меня лично. — Сказать, что это запретная зона и объяснить, почему, это разные вещи, — объясняет Чан. Джисон непроизвольно сжимает пальцы на коленях. — Тем более, в День Правды все еще работают запретные зоны. — Тогда какой смысл? — Узнавать друг друга лучше через вопросы, которые хочется задать лично. Джисон, — Чан вздыхает, — это день, когда все честны и никто не спорит открыто. — Даже я, — язвительно поддакивает Хван. — Не бойся, не обижу, — пауза. — Постараюсь. Джисон смотрит на него без капли доверия. — Это правда, — шепчет Чонин, наклоняясь, — это будет мой второй День Правды. Хан сцепляет зубы, словно от холода. Он пытается найти взглядом что-то, на что можно отвлечься, но застывает, кряхтя тормозами, на Минхо. Ли рассматривает его настолько бесстыдно, что уши так и горят. Джисон смотрит в ответ и на миг думает о том, что, возможно, Минхо был настолько настойчив все это время, чтобы ко Дню Правды не осталось ничего, что могло сломать его. Джисон ведь знает, что снова не сможет сказать при всех, что это запретная зона. Тем более, не станет рассказывать причин. Проблема заключалась в том, что он не мог сказать это и Минхо. Но, выбирая между двух зол… Джисон прикрывает глаза, и когда открывает, Минхо все еще смотрит на него. Во взгляде Ли есть что-то странное — то, что он не может структурировать в четкую мысль, посыл, намек. И эта неизвестность заставляла его нервничать. Он говорит, пока взгляд так и стоит на лице Минхо: — Когда? — Через два дня. Джисон мрачнеет. Минхо чуть склоняет голову, наблюдая за этим. — Ясно, — все, что он отвечает. Все это быстро уходит в обсуждение прошлых Дней Правды. Джисон узнает, что зачастую все они в этот день чуть-чуть не в себе — в чем виновато пиво, — а заканчивается он тем, что засыпают прямо в гараже. Узнает и о том, как забавно Чонин показывал им танец маленьких утят, как хрюкал на спор Хенджин и гавкал Сынмин. Как Минхо уснул у Чана на плече. Как Бан оставил синяк на собственной скуле из-за того, что слишком сильно уперся кулаком в нее, пока засыпал. Джисон громко молчит все это время. Он не говорит ни слова с тех пор, как зашла речь о Дне Правды. И почему нельзя жить, как нормальные люди? Он бы понял, будь это Новый год или Рождество. Чей-то день рождения. Зачем придумывать глупые дни, в которые творится всякая дичь? Хан настолько оказывается сбит с толку, что не может думать ни о чем другом. Эта ночь могла стать лучшей. Она и была. Но если бы не День Правды… — Джисон. Он резко поднимает голову. Минхо стоит напротив, кивая на его оставленную шапку. — Бери и пошли. Джисон застегивает куртку. Парни неторопливо расходятся. Оглядываясь, он хмурит брови. — Что на этот раз? Минхо выжидает, пока в гараже останется только Чан, но и он обыденно просит хлопнуть дверью сильнее, чтобы он вернулся и закрыл ее, перед тем как скрыться в коридоре и пропасть в доме. — Сомневаюсь, что ты не понимаешь. Джисон неохотно начинает движение в сторону двери. — Мне все равно нечего тебе сказать. Минхо выпускает его в морозный воздух. Он не уверен, слышит ли его на самом деле, но кажется, будто Ли громко выдыхает с хрипом на конце. — Иногда забываю, что ты упрямец. Джисон поправляет шапку, натягивая ее как можно ниже. Ветер ударяет в нос, из-за чего кажется, что внутри залег иней. — По-моему, я не давал повода забывать. Они неторопливо выходят к основной массе гаражей. Фонарь падает на лицо Минхо, пока он спокойно говорит: — Хочешь сказать, сегодня ты проявлял его? Джисон смотрит на Минхо в упор. Молчит. — Ты все прекрасно слышал про День Правды, — продолжает Минхо, пряча руки в карманах. — Не думаешь, что стоит обезопасить себя? Джисон впервые чувствует что-то, кроме банального презрения. Сегодня внутри просыпается что-то, отдалённо похожее на сомнение. — Меня могут и не спросить о чем-то, что касается, — он запинается, — запретных зон. Минхо выгибает бровь. — Ты еще не понял, что каждый сам придумывает тебе вопрос? — Хан сжимает губы. — Я обязательно сделаю это, если ты продолжишь отрицать очевидное. — Очевидное что? — из банальной обиды кидает он раньше, чем успевает себя заткнуть. Минхо сжимает челюсти. Мышцы на его лице непроизвольно напрягаются, и то, что он говорит спустя полную горечи паузу, выбивает воздух из легких. — То, что у тебя умерла мать и вся тема семьи у тебя табуирована, может быть? — Минхо выглядит так, словно не желает этого говорить. Джисон не замечает странных эмоций на чужом лице, потому что мир сужается до звука, того, чтобы понять слова Ли и не потерять себя раньше. — Или то, что ты панически боишься наркоманов и наркотиков возле себя, словно когда-то таскал их по подъездам? Что еще, блять, мне нужно перечислить из твоих триггеров, чтобы добиться твоего доверия, Джисон? Джисону неожиданно становится жутко холодно. Словно с него стянули одежду, бросили в снег и натянули обратно. Ледяной пот пробрался под воротник. Он с трудом сглатывает. — Доверие? — он не может говорит громче шершавого шепота. Горло медленно разогревалось по мере того, как он говорил. — О каком доверии ты говоришь? Ты думаешь, читая меня как открытую книгу, заставляешь меня проникаться к тебе доверием? — Джисон чувствует, как немеют губы. — Ты вызываешь этим только ебанный страх. Знаешь почему? — он не дожидается ответа Минхо. — Потому что ты знаешь обо мне все, а я о вас нихрена. — Единственный раз, когда ты спросил, я ответил. — А может быть я не хочу знать ничего о тебе, и чтобы ты ничего не знал обо мне, ты не подумал? Ты, блять, не опускал мысль, что я не выбирал показывать все свои слабые стороны? — Джисон, — обращается к нему Минхо, делая шаг вперед. Расстояние между ними становится достаточно маленьким, чтобы у него не осталось ничего, кроме как смотреть на Ли. — Если тебе это нужно, то мне жаль, но уже ничего не изменить. — Просто отъебись от меня. — Ни за что. — Почему? — голос наконец-то обретает силу, и сразу же срывается. — Почему бы тебе не оставить меня в покое?! — Потому что иначе ты сломаешься в День Правды, Джисон. — Может быть, я уже сломан! — он не выдерживает и отталкивает Минхо от себя. — Откуда тебе, блять, знать, что со мной происходит? Какая тебе чертова разница, что со мной будет? Минхо смотрит на него несколько секунд. Пар от его рта растворяется в холоде. Джисон почти фантомно улавливает запах мяты. — Перестань раскачивать самого себя. Джисон не может удержаться от судорожного вдоха. В голове вихрем проносится все, что произошло между ними за пару месяцев: он не может описать это никак иначе, кроме как выразительное «пиздец». Хан понимает, что резкая смена настроения дня от открытого и улыбающегося впервые Чана до жесткого и скупого на сострадание Минхо, делает его куда слабее, чем будь это накопительным эффектом, как раньше. Он впервые четко осознает, что хочет защитить тот жалкий кусок тепла, что получил. Чтобы оно осталось дольше, чем на несколько часов; чтобы Минхо не размазал это, как комара над ухом. Джисон боится своих дальнейших действий точно так же, как хочет сделать купол над первым, по правде, хорошим воспоминанием. Внутри все сжимается от того, насколько Хан был на грани. В одном коктейле с холодом он и не замечает, как плечи дрожат. — Не смей обвинять в этом меня, — голос снова понижается. — Ты причина моих психов, — он неосознанно подходит, чтобы снова толкнуть Минхо назад. — Того, что я уходил, — еще один толчок. — Того, что я боялся возвращаться, — Глаза застилает пелена последней возможности высказаться, когда он берет Ли за куртку и с силой толкает прямо к стене какого-то гаража. Минхо сталкивается с ней спиной, но не издаёт ни звука. — Я бы не испытал все свои триггеры без твоего участия. Ты беспокоишься о том, что я сломаюсь, но я был сломан, когда только к вам пришел, черт возьми. И то, чего ты добился - так это разбил крупные осколки на мелкие. Поэтому, пожалуйста, — звучит уже на грани истерики. — Прошу, просто оставь меня в покое. У Джисона дрожит все тело так, словно его били током два дня подряд. Его берёт озноб и жар одновременно, злость и отчаяние, унижение превышает все возможные рамки, которые он когда-то себе ставил, а гордость скрипит на подошве его ботинок. Он абсолютно полностью вывернул себя перед Минхо. И от этого осознания он в шаге от того, чтобы разрыдаться. В тот самый момент, когда он хочет как можно скорее уйти, пока все скрытые эмоции не взяли над ним контроль окончательно, Минхо хватает его за куртку. Ему кажется, что сейчас его толкнут в снег, и он никогда в жизни не поднимется, или ударят в грудь, чтобы сердце перестало сжиматься от боли, но он лишь чувствует, как его с силой прижимают к себе. Он несколько секунд не может понять, что происходит, пока не чувствует дыхание на коже. Только после этого накрывает осознание: Минхо обхватил его за плечи, прижав к себе так сильно, что он ощущал, как бешено колотится чужое сердце. На Ли совершенно не похоже. Слишком эмоционально и слишком ярко для человека, чьи действия и повадки скупы. — Два триггера, Джисон, — дыхание Минхо обжигает кожу у висков. Шапка предательски поднялась, открыв лоб. Запах сигарет почему-то не вызывает тошноты. Он запоздало осознает, что вдыхает дольше нужного. — И ты сможешь спокойно существовать. Я, блять, клянусь тебе. Джисон помнит, что это не первый раз, когда Минхо пользуется его срывом для того, чтобы он сказал запретные зоны вслух. И в прошлый раз, будучи на грани, он сказал нет. Но тогда он осознавал, что надави Ли еще немного, и он бы сдался. Тогда он не боялся потерять щепотку комфорта в гараже, не хотел защитить это от злости. Дыхание Минхо на коже и его учащенный пульс становится тем, что добивает его гордость. Ухо Минхо находится совсем близко, и ему приходится чуть повернуть голову, чтобы прошептать: — Семья и наркотики, — едва слышно. — Семья и ебанные наркотики. Минхо, словно пройдя сложный уровень в игре, моментально отстраняется от него. Джисон хочет убедить себя, что рад этому, но резкая перемена оставляет дыру на теле. Ему вдруг жутко хочется это тепло вернуть. Это пугает Хана до кончиков пальцев. Но Минхо не выглядит так, словно играл на его чувствах. Его дыхание все еще частое, и взгляд затуманен, когда он прикрывает веки и выдыхает через рот. Сигарета в два движения появляется в пальцах, и он поджигает ее еще через секунду. — Ты удивительный баран, — говорит он, и только это выводит его из транса. Его все еще трясет. — Лучше стало? — Нет, — честно. Минхо усмехается. — Что, понравилось обжиматься? — Еще чего, — недостаточно уверенно и честно. — С тобой все туго получилось, — Минхо идет с ним до его переулка, все еще затягиваясь сигаретой. — Если ты в этом нуждаешься, могу извиниться. Джисон пытается утихомирить все еще присутствующий тремор, когда выплевывает: — Просто отъебись от меня. Минхо поворачивает на него голову. Качает головой. — Как пожелаешь. Они доходят до детской площадки. Минхо окидывает его взглядом. Задерживается где-то выше лба. Быстрее, чем он осознает, Минхо протягивает руку и поправляет его шапку, стянув ее обратно на лоб. — Все-таки у тебя слишком дурацкая шапка. Джисон намерено поправляет шапку самостоятельно. — Лучше, чем без нее. — У меня не мерзнет. — Мне насрать, — говорит он, уже отходя от него, собираясь таким образом попрощаться. Минхо лишь произносит ему вслед, и Джисон не может отделаться от этих слов несколько часов перед тем, как уснуть: — Для меня именно сила сказать это вслух является доверием, Джисон. Ты можешь задать мне любой вопрос в День Правды вне гаража и, даже, если это будет запретная зона, я отвечу.