stray garage

Джисон честно ненавидит себя днем, когда просыпается. Он находит себя в постели, одинокого, но Минхо только встал, — собственно, именно поэтому и он не смог поспать подольше. Ли кидает взгляд через плечо, отдергивая шторы. Свет заливает комнату настолько ярким оттенком, что они оба шипят. — Какой пиздец, — Джисон заворачивается в одеяло по голову. — Закрой этот портал в ад! Минхо посмеивается, но абсолютно точно желает того же. — Надо просыпаться. Вдыхая густой, горячий воздух под одеялом, Джисон неожиданно для себя краснеет. Ему уж точно стоило уходить. Как можно быстрее. Борясь с отвращением к солнечному свету, Хан садится на кровати, спиной к окну. Его вещи лежат около, на полу, там, где он решил оставить их ночью. — Ты пойдешь в ванную? — спрашивает он. Минхо уже скребёт ногами в сторону двери. — Да. Переодевайся здесь. Именно это Джисон и сделал. А ещё молча ушёл, мягко закрыв за собой дверь. Он не хотел даже думать оставаться там хотя бы на минуту. Джисон не хотел представлять, сколько шуток Минхо придумал из-за его поведения. Он, блять, сделал все ровно наоборот. Не хотел идти к Минхо — оказался в чужой квартире. Хотел тишины — сам задавал вопросы. Утверждал, что не заснет в тесном контакте с Минхо — сам же прижался к нему, и только после этого заснул. Это невероятно, но еще больше глупо. Чтобы он еще раз... Так он думает, пока не приходит в свой дом. Первое что он думает, заходя в квартиру — кого-то убили. Не меньше. В крошечной прихожей все было покрыто стеклом. Коврик впитал оставшийся в разбитых бутылках алкоголь. Запах стоял ужасный. Спирта и пота. Джисон, не снимая обуви, осторожно крадётся к гостиной. Отец валяется, если не отрицать очевидного, в горе дерьма. Прямо в его эпицентре. Полный бардак: упавшая газета, катающаяся, чудом уцелевшая бутылка, кости от рыбы, книги, упавшие на пол вместе с маленьким стеллажом. Абсолютный ужас. Джисон не может поверить, что отец устроил этот срач за одну ночь, что его не было дома. Как такое, черт возьми, возможно? — Отец! — взрывается он, не пугаясь реакции на то, что разбудит человека, едва ли протрезвевшего. — Что ты, блять, сделал с квартирой?! Тело мужчины поднимается с дивана. Сначала голова, после медленно садится на край. Сейчас Джисон замечает, насколько опухло чужое лицо. Такое бывало очень редко. Отец промыл себе мозг алкоголем. Буквально. На него смотрят так, словно он был призраком. — Живой? — хрипло говорит отец, сжимая кулаки. — Живой, собака. Ты, маленький, ублюдок, — не решаясь вставать, мужчина тычет в него пальцем. — Где ты был?! Джисон сжимает челюсти. — О, ты что, замечаешь мое отсутствие? — ядовито шипит он. — Что-то я не помню, чтобы ты замечал, как матери становится все хуже. Правда, а какая разница, когда бутылка ближе? Только бутылку не получалось трахнуть, да? Если ты относился так к ней перед ее смертью, то какое дело, ночую ли здесь я? Он выговаривает это на одном дыхании, забывая, что это и его больное место тоже. Что каждое воспоминание о матери ударяло по нему не меньше, чем по отцу, который, кажется, забыл, как дышать. Джисон и сам чувствует, как застревает слюна в горле. — Я надеялся, что ты сдох, — отец все еще не может подняться без риска упасть навзничь. Кажется, его тирада прошла мимо чужих ушей. Замечательно. Возможная драка была мастерски избегнута. — Считай, что так и есть, — твердо говорит он. — Так ты мне снишься? — мямлит отец. Хан зажимает язык зубами. Все тело сыпется напряжением. — Думаешь, твой мозг сможет вспомнить, как я выгляжу? — Она, — выдыхает мужчина, откидывая на диван спиной. Джисон понимает, что тот все еще пьян. — Она приходит. Значит и ты можешь. Джисон не хочет слушать пьяный бред. С него хватит. Он разворачивается, лишь благодарный, что не будет спать на улице, ведь достаточно выспался, но голос отца заставляет замереть. — Когда она приходит, я всегда извиняюсь. И ты извини. Хан оборачивается через плечо. Отец растекся по дивану, как клякса по листку. Губы едва двигались. Джисон не хотел знать, что он влил в себя и в каких количествах, что действие заставляет его говорить такие вещи, а не бросаться с кулаками. — Я был хуевым отцом. Всегда. И мужем тоже. Пока он не успел наговорить еще больше дряни, что могла выбить из него выращенную годами ненависть, он вскидывает руку. — Живой я. И покидает квартиру, наполненную разбитым стеклом. Отличное начало дня. Джисон в восторге.

...

— Хэй, Джисон, — обращается к нему Хенджин, когда все в сборе. — Все еще отойти от Дня Правды не можешь? Он молится на то, что Хван не решил всерьез начинать ночь с ссор. Это единственная причина, по которой он не скалится, а молча прикрывает веки от усталости. — Просто хреновый день. — Ты хотя бы сок тянул, а не пиво, — кряхтит Сынмин со своего кресла. Чан, взъерошенный после сна, который, похоже, продлился намного дольше обычного, может лишь с гримасой понимания кивнуть. — Да ладно, — вникает Чонин. — Было весело! Хенджин прыскает в кулак. — Очень, Чонин. Ян или не понимает, или не хочет понимать. Никакого вопроса не следует, и Джисон тихо выдыхает, понимая, что его не собираются расспрашивать о том, насколько он оценивает прошлую ночь. Джисон отчаянно старается отогреться, под курткой все еще мешок снега, а в ногах, по ощущениям, хрустел сухой лед. Он до той степени продрог на улице, что пришел первый, разбудив Чана, за что ему, красному от холода, было совершенно не стыдно. Бан в свою очередь, будучи сонным и явно невнимательным к его внешнему виду, и не подумал предложить ему чай. Джисон не то, чтобы ждал и не то, чтобы это было обязанностью. Просто, не будь у Чана головной боли, он точно бы заметил и предложил. Даже Минхо заварил ему дешевый чай, когда они пришли, помня, как долго он просидел задницей на снегу. Как он сказал, последний, который у него был. Чёрт. Ну вот зачем? Пока он блуждал по улицам, просиживал зад на скамейках и качелях, мысли то и дело метались к Минхо. Будто каждое действие в его голове в какой-то момент заходило в тупик, и та сама по себе сворачивала в воспоминания в квартире Ли. Джисон ненавидит то, что ему, черт возьми, понравилось. Он давно не спал так хорошо. Да, ему было неловко большую часть времени и да, он точно был в шаге от того, чтобы сгореть прям на месте от этого, но... Это не отменяет того, что это было не ужасно. А когда в родной квартире ковёр из стекла и стойкий запах тревоги, он не может избавиться от мысли, что теперь сам не хочет возвращаться домой, зная, что он мог бы... О, боже. Он дёргает головой так сильно, но на миг мозг будто смещается вслед движению, только спустя паузу вернувшись на место. Неосознанно ойкнув под себя, Джисон поднимает взгляд, и, конечно же, сталкивается им с Минхо. Хан знает, что сбежал днем, как последний придурок, но Минхо наверняка был рад. Сходил в магазин, как мог бы сделать еще вчера, не материализуйся он на его кухне. В конце концов, Минхо точно не расстроился, когда вышел из душа, а его обуви след простыл. Ли просто не мог отреагировать иначе, кроме как облегчением от обузы, что сама выпрыгнула из его рук. Джисон закусывает губу, когда понимает, что только что допускал мысль снова вторгнуться в пространство Минхо. Всерьез подумал, что Минхо на миг может решить, что это хорошая идея. Квартира Минхо — его крепость. Место, которое он получил долгой очередью. Эта квартира была защитой, чем ей и нужно быть, а Джисону там нет места. И не должно быть. Ему вообще не следовало думать об этом. Сам факт, что он оказался там прошлой ночью — странное стечение обстоятельств. Он не может смотреть на Минхо слишком долго, тем более разглядывать его лицо и гадать, о чем тот думает. Единственное, что он говорит самому себе, перед тем как отвлечься на что-то шепчущего ему Чонина, так это то, что он непозволительно жаден. Стоило Минхо единожды пойти у него на поводу, как он высунул язык и попросил добавки. Плохо. Джисон, вероятно, в заднице, если уже думает о таком. Он старается не раздумывать об этом еще больше, пока разговаривает с Чонином, перебрасывается шутками с Сынмином и обменивается взглядами и кивками с Чаном. Единожды подкалывает Хенджина, — лишь для тихой мести, и Хван точно запомнил и даст сдачи, — а с Минхо... Минхо он пытается незаметно игнорировать. Словесно, конечно же. Но под конец ему кажется, что переглядывания с Минхо глубже любых разговоров с остальными парнями. Лишь со временем Джисон, не то, чтобы по своей воле, замечает дымку в чужих глазах, — стоящий вопрос внутри радужки, который плещется достаточно тихо, чтобы не быть ярким, — и уже не может ее развидеть. Он задумывается, как будет происходить их коммуникация дальше, потому что он видел два варианта: или они сближаются, или полностью отстраняются. Джисон не уверен, что хочет выбирать между этими путями. Ему хотелось бы заморозить то, что у них есть. Так, чтобы это осталось и не двигалось, что бы они не друг другу не говорили и не делали. Этому желанию была одна, острая причина — Джисон боялся, что может привязаться. К сожалению, он помнит, как это было в прошлой компании. Сценарий, который не совпадал с точками в их взаимодействии с Минхо, но имели схожесть. Джисон всегда начинал проникаться к человеку доверием, когда он знал о нем слишком много — а Минхо знал о нем столько, что было страшно. К тому же, он всегда старался не доводить дело до тактильного контакта, потому что его тело было настоящим пластилином, на котором оставались отпечатки, засыхая прямо так. Это было настоящей проблемой. Джисон до сих пор помнил многие касания людей, с которыми он спал, или тех, кого считал друзьями и часто наваливался на них. Все это до того, как он понял, что это связывает его с человеком цепью, где он медленно опускается на колени. Он соврет, если скажет, что не доверяет Минхо. Хан доверял этому скупому на все парню больше, чем иногда позволяет возлагать на себя, в разы. Но он скажет правду, если признает, что боится того, что может произойти, начни они с Минхо перетекать в отношения без напряжения. Потому что он уже чувствовал то, что не должен, и самое ужасное, что Минхо считывал это в ту же минуту, как это происходило. Проницательный придурок. Когда они расходятся, Джисон вдруг вспоминает, что ему придётся возвращаться домой. В тот дом, где был отец и его бредни. В тот дом, в который он всегда, скрипя зубами, возвращался, и не жаловался. В тот дом, в который шел без «а если...». Потому что не было этого «если». Без вариантов. Пытаясь отмахнуться от этих мыслей, что снова напали, как рой пчёл, он шагает по снегу, пока позади плетется Минхо. Сынмин шагает перед ним, где-то впереди уже шли в сторону своих ночлегов Хенджин и Чонин. Стоит им выйти под фонари, как Сынмин прощается с ними и скрывается в тенях. Джисон стоило сделать тоже самое с Минхо, но он ожидаемо зависает, когда оборачивается на него. Губы приоткрываются, то, что он хотел сказать мешается на языке, и выходит только облако пара. Минхо, поджигая сигарету, кивает на него. — Говори. Джисон давится холодным воздухом. — Пока? — То, что хотел сказать, — уточняет Минхо, затягиваясь. — Это то, что я хотел. — Джисон, — пауза, — ты мне правду будешь говорить только под срывами, или что? — Я не понимаю, о чем ты говоришь, — выговаривает он, хмурясь. Ему совершенно не хотелось делиться с Минхо тем, что заполнило голову. Это бессмысленно. И еще больше жалко. — Я вижу, что ты загрузился чем-то, и это связано со мной, — спокойно говорит Минхо. Табак окутывает в ледяное одеяло. — А я ненавижу, когда такое утаивают. — Ты себе это придумал, — отвечает Хан, пока внутри начинает ходить ходуном ком тревоги. — Со мной все в порядке. — Именно поэтому вместо того, чтобы уйти, как ты бы сделал в любом другом случае, ты все еще стоишь здесь? Джисон сглатывает, пока часто моргает от того, что Минхо сделал шаг к нему, пока говорил это. Просто, блять, какого черта? У него что, линзы правды? Почему каждый раз происходит это? Пытаясь не упасть в грязь еще больше, — ведь делиться с Минхо историей про стекло по всей квартире и отца он не хотел совсем, — он шагает назад. — Именно это я и собираюсь сделать. — М, — тянет Минхо. — А что застыл опять тогда? — Хватит! — он выпрямляется, как струна. Минхо заинтересованно наклоняет голову. — Перестань пинать меня своей проницательностью. — Так значит, я прав? — Это не имеет значения. Джисон честно решает, и, тем более, достаточно справедливо, что Минхо имеет право знать, что он не ошибся, но при этом это абсолютно не означало, что он обязан говорить о подробностях. Если Минхо хочет успокоить свою чуйку, то окей. Но не больше. — Это не значит, что я буду делиться с тобой причиной. Минхо выдыхает прямо ему в лицо. Хан закашливается дымом. Сигарета, точнее то, что от нее осталось, падает между ними. — Почему, если я тоже имею к этому отношение? — Потому что я не хочу, — говорит легкую правду Джисон, пока смотрит Минхо в глаза. Ли отчетливо двигает желваками, и Джисону от этого вида становится не по себе. — Один вопрос, — негромко произносит он, — ответь: да или нет. Это связано с прошлой ночью? Джисон предпочёл бы не отвечать на этот вопрос, но ему приходится. Это легче, чем признать полную причину. — Да. — С тем, что я тебе рассказал? — Это уже второй вопрос. — Джисон, — Минхо вдруг опускает взгляд. — Ответь. — Ты сказал: один. Четкий вопрос - чёткий ответ, помнишь? Он не ожидает, что когда Минхо поднимет взгляд, то тот будет блестеть едва заметным беспокойством. — Я понимаю, что для тебя не бывает бывших наркоманов, — начинает он, а у Джисона глаза медленно ползут к цели выйти из оков век. — И я знаю, что для тебя кажется это невозможным. Я не употребляю уже три года. Я чист. — Минхо... — Постой. Я тогда не сказал то, что может поменять суть, если это... Если это вообще имеет смысл, — Джисон впервые видит, как Минхо смотрит не в глаза, а в любое место кроме. — Я употреблял не потому, что хотел попробовать. Мне нужно было узнать, кто ею торгует. Все разы, я делал это исключительно для того, чтобы влиться в компанию и узнать торговца. После этого я отказывался, — Ли выдыхает. — Всегда. — Минхо, — зовет он хриплым от удивления голосом. — Я совершенно не... Минхо поднимает на него взгляд, и в этот момент, кажется, стена между ними, содрогаясь, падает. Джисон никогда не видел неуверенность в глазах Минхо. То, что сейчас отражалось в чужих зрачках лишь напоминало ее — он был все еще спокоен внешне, его голос не дрожал, тело держалось смирно. Но тень была в нем, в его взгляде. Будто он не хотел, чтобы Джисон отдалялся или пугался от его прошлого, которое ему пришлось перед ним обнажить. Хан сглатывает, заметно притихая на несколько секунд. — Это не связано с этим, — говорит он наконец. — Я даже не думал о том, что ты можешь до сих пор употреблять. Это видно сразу, — Джисон неохотно, но приподнимает уголки губ. — Я бы заметил. И точно бы не стоял рядом, как ты сказал, когда давно мог уйти. В ту же секунду с Минхо, как с гуся вода, пропадает вся пелена, будто Джисону она почудилась. — Что тогда? — Я уже сказал, что не хочу говорить. — Пока ты держишь это в себе, ничего не изменится, — с уверенностью говорит Минхо. — Мы просто накопим напряжение, и ты все равно скажешь это, но снова на грани истерики. — Это не так, — как ребенок отрицает он. — Я не хочу снова слушать твои крики, неужели это непонятно? Почему ты не можешь сказать все в начале, чтобы не убирать это в тайны? Джисон чувствует, как ноги вибрируют. То ли от холода, то ли от легкого раздражения, смешанного со страхом. — Я не могу, что тебе в этом не ясно? Минхо отворачивает голову. Он видит, как тяжело тому сдерживаться. Хан и сам от чего-то весь напружинивается. Как оказывается, не зря. — Хорошо, продолжим угадывать. Тебе неловко из-за того, что провел ночь у меня? Минхо нужна секунда, чтобы понять. Еще одна, чтобы сощуриться. — Да ладно, я не поверю, что ты загнался из-за того, что всего лишь говорил одно, а делал другое. Он краснеет до кончиков ушей, но из-за шапки и холода это остается незамеченным. Хотя бы это Минхо не улавливает, продолжая сверлить в нем третий глаз. — Иди на хер. — Если это важно, мне было абсолютно насрать, что ты прижался ко мне ночью. Я сам это предложил. Твою мать. — Минхо! — Что, смущаешься? — снова заинтересованный наклон головы. — Но ведь дело не в этом, так? Джисон делает шаг назад. Все. С него достаточно. Нужно идти...домой. Он разворачивается, и, если честно, и сам в секунде от того, чтобы замереть, ведь мысли о полной хлама квартире заставляют мурашкам укусить вены, но раньше этого его останавливает рука на запястье. Минхо тянет его назад. Они оказываются ближе, когда он поворачивается. Единственное, что Джисон точно умеет считывать на лице Минхо, так это то, что сейчас он скажет истину, заставившую его собирать по земле крошечные остатки самообладания. — К хорошему быстро привыкаешь, да? Джисону не хватает воли, — и, по правде, желания, — отрицать то, что Минхо уже заметил и то, что не выбить из его убеждений. Ветер пробегает между ними, а Хан только и может смотреть на Ли со смесью тех мыслей, которые заполнили его за это короткое время: привыкание и надежда. — Джисон, — Минхо отпускает его запястье. — Моя квартира - не отель. И не приют. — Именно поэтому я с самого начала сказал, что не хочу это озвучивать, — цедит он, скрипя зубами, потому что он ожидал такой ответ и именно потому не желал услышать. Минхо слегка сжимает губы. — И ты готов к тому, что это не повторится? — Если я не собирался тебе в этом признаваться, как ты думаешь? — голос становится и твердым, и усталым в одночасье. Противно. Легкое отвращение отдает горькостью в горле, но это не из-за Минхо. Исключительно благодаря его поведению. Его голове, которая решила, что он имеет право думать, разрешать себе на миг, что когда-нибудь сможет переночевать не в квартире с пьяным отцом, а… Да к чёрту. — Ты надеялся, — пробивает словом, как пулей. Минхо качает головой. — Это совершенно не то, к чему стоит привыкать, Джисон. — Я знаю, — ему так неприятно, что больно. — Я, сука, знаю. Но я ничего не могу с этим поделать, понимаешь? Минхо смотрит на него с той эмоцией, которую он ненавидел больше всего. — Не смей, — отрезает он. — Не смей меня жалеть. — Ты выглядишь, как щенок. Как мне тебя не жалеть? Джисон делает еще шаг назад. Губы сжимаются, чтобы не выдать, как те на миг дрогнули. Их разговор скатывается в унижение его, как было до того, как он рассказал о запретных зонах. Джисон ненавидит быть слабым, а перед Минхо это удваивается, утраивается на глазах. Он только сейчас ярко осознает, что вчера Минхо не просто пошел у него на поводу, приведя к себе. Минхо вчера его пожалел. А он даже не подумал об этом, будучи слишком ослепленным своим странным желанием. Губа все-таки дергается, и достаточно заметно, чтобы Минхо задержал на ней взгляд, как бы он не пытался это сдержать. — Только сейчас понял? — говорит он негромко, но для Джисона это не меньше, чем гром. Между ними порядка пяти метров, когда он выплёвывает: — Отлично заглаживаешь свое ублюдское поведение в прошлом, Минхо. Может быть, дело в том, что ты им являешься, а не в том, что со мной было «трудно»? Он разворачивается и почти убегает, скрываясь между гаражами. Кровь бьёт по вискам, шумно отбивая собственный, бешеный ритм. Джисон слышит, как Минхо зовет его, но и не думает останавливаться. Хруст снега позади подсказывает, что Ли увязался за ним по пятам. Он идет быстро, и в какой-то момент этого кажется недостаточно. Джисон оборачивается, чтобы увидеть, как Минхо следует за ним, будучи достаточно, чтобы остановить его. Хан не успевает сорваться на бег, как красные от холода пальцы Минхо цепляют его капюшон и тянут назад, принуждая остановиться. Его качает, и он чувствует чужую грудь своей спиной, когда Минхо наклоняется к его уху. — Может, я правда ублюдок, — произносит Ли, его дыхание неровно опаляет кожу. — Но я сделаю многое из того, в чем ты нуждаешься, если ты наберешься сил хорошо об этом попросить. Джисон выдыхает сквозь стиснутые зубы, наклоняя голову назад, чувствуя, как затылок укладывается в изгиб шеи Минхо. Так куртка не давила на шею из-за того, как Ли тянул его на себя. — Чтобы окончательно стать в твоих глазах жалким? Нет, спасибо, — он не торопится выбираться из хватки Минхо, пытаясь выровнять дыхание. — Как ты еще не понял, — говорит Минхо, — для меня признание в своих желаниях - признак силы, а не слабости. Самое тяжелое, что ты можешь сделать, так это сказать мысли вслух. Джисон был иного мнения. Для него что признать запретные зоны, что желание не идти в свою квартиру, — акт жалости в первую очередь к себе. Как крик о помощи, что пробивает последнее дно и он оказывается среди непереработанного мусора, вместе с перегноем и слюнями. Он бы никогда не подумал, — даже пытаясь оправдать себя, — что это показатель силы. Но вспомнив все, что говорил и делал Минхо... В его мире это правда могло быть логично. Его же мир это ломало напополам. — Поздравляю, — выплёвывает он вверх, ведь затылок все еще утыкается в Минхо позади. — Я не нуждаюсь в том, чтобы унижаться. Тяжелый, но короткий, полный скрываемого раздражения выдох непривычно колет кожу. Джисон думает, что вместо мурашек выросли иголки. — Джисон, — начинает Минхо медленно. Материал куртки жалобно скулит под напором силы, с которой его сжимали в пальцах. — Ты никогда не поймешь, что я не делаю и не прошу ничего, что для тебя вредно? — Мне все равно. Ни разу ты не просил меня ни о чем, что, как ты говоришь, показатель силы. Что, если я, — он отлипает от Ли, но лишь головой, ведь его слишком крепко держат. — Что, если я скажу, чтобы ты сознался мне в том, чего не говоришь? Ты бы сделал это? По тому, как задержалось дыхание Минхо, будто на миг он перестал функционировать, выбившийся из строя, все становится предельно ясно. Они молчат, и слышно лишь учащенное дыхание Джисона, и совсем спрятанное у Ли. Хан предпринимает еще одну попытку отойти, но снова терпит поражение. — Я уже сказал, — вдруг произносит Минхо почти ледяным, как ветер, голосом, — что многое смогу сделать, если ты попросишь. — Окей, — слишком быстро соглашается он. — Расскажи мне, почему стоишь сейчас за моей спиной и все еще ждешь, пока я признаюсь? Почему, если твой дом, как ты сказал - не приют? И не отель? М? В чем твоя проблема? Джисон поворачивает голову, чтобы краем глаза увидеть, как губы Минхо сжались в тонкую, бледную линию, пар выходил из носа струями, а иней покрыл кончики волос — сегодня было особенно холодно. Кадык его дергается, когда он сглатывает. — Я уже говорил тебе, что я не планировал так долго вытаскивать из тебя запретные зоны, — говорит он наконец неторопливо. — И я знаю, что переборщил. Я чувствую это и вижу прямо сейчас. Поэтому, — Минхо отвечает ему на взгляд, и теперь очередь Джисона сглатывать, будто в горле рыбная кость. — Сейчас я больше всего хочу, чтобы ты стал чуть стабильнее. Я не могу взять и повести тебя за собой, не получив прямого на то подтверждения, даже, если уверен, что тебе это нужно. Да, моя квартира далека от гостиницы, — Минхо все еще смотрит ему в глаза. В них плескается такая тонкая грань шершавой искренности и добра, что Джисон хочет закрыть уши. — Но это не значит, что я откажу тебе, если тебе это нужно. Минхо, похоже, тоже не может выдержать напряжения, и отводит взгляд. Отворачивается. Джисон осознает, что начиная с того момента, как Ли говорил, его уже никто не держит. Он все еще прижимался к чужой груди спиной. Он ловит себя на мысли, что не хочет отстраняться. Наблюдая за тем, как Минхо оглядывает все, кроме него вокруг, внутри копошится то, что должно было исчезнуть из его организма навсегда. Джисон не должен задумываться о словах Минхо ни на секунду. Ли вел себя как мудак на протяжении почти двух месяцев, и единственное, что тот должен вызывать — неприязнь. Тогда какого черта он хочет сказать что-то глупое? Почему грудь ударит током, если он ее коснется? Что, мать вашу, с ним происходит? — Эй, — зовет он тихо. Минхо косится на него. — Знаешь, ты все равно мудак. Минхо внезапно усмехается. — Отлично, — он медленно возвращает к нему взгляд. — Что собираешься с этим делать? Джисон только сейчас осознает, насколько близко они все это время. Особенно, когда он так выгибал шею, чтобы смотреть на чужое лицо. На миг глаза не видят ничего, кроме мутной пелены из-за этого. Ему откровенно не нравится то, что с ним происходит. — Думаю, — пересиливая себя, говорит он, — что хочу к тебе. Снова. Минхо оказывается совершенно не готов к тому, что он говорит. Его брови пытаются улететь с лица, но тот быстро берет себя в руки. Хотя бы внешне. — Вот так легко? Джисон прикрывает веки. Нет. Ни хрена не легко. После признания грудная клетка полна огней, один ярче предыдущего. То, что заставляет его еще больше переживать — это огонь не страха или стыда. Это что-то новое, предвкушающее, словно ему все это время хотелось сказать об этом. — Честность за честность, — выдыхает он с закрытыми глазами. Минхо мягко берет его плечи и толкает от себя. — Тогда пошли.

...

На скромной кухне приятно позвякивает посуда, которую Минхо достает из шкафчика. В небольшом ковшике на плите уже расползается пузырями вода. Минхо шуршит упаковкой макарон, кидает половину пачки. Взгляд Джисона прикован к нему, когда Ли поворачивается. — Мяса нет, — предупреждает он. — Либо без всего, либо с зажаркой. От мыслей о еде ему скручивает живот. Нормально ел он в последний раз у Чана. Даже живот в тот день не бурлил, как вулкан. Точнее, мелко урчал первые часы, но не тянул к выходу из желудка. Осознание, что сегодня будет что угодно, кроме лапши быстрого приготовления, само по себе вызывает восторг. Но он правда давно не ел, и при нарастающем аппетите кажется, что ему станет только хуже, закинь он в себя нормальную еду. Это как дать бродячей собаке премиальный корм вместо костей. — Зажаркой из? Минхо, метнувшийся к холодильнику, бросает через плечо: — Овощной микс закину с томатной пастой. — Тогда с ней. Минхо лишь кивает. Джисон наблюдает за тем, как Ли достает пакет овощей, перемешанных между собой, — по большей части сплошная трава, но он понимает, что денег у Минхо наверняка не больше, чем должно быть для минимума. Это подтверждает и разовый пакетик кетчупа, какие часто лежали бесплатно в забегаловках. Джисон и не думает жаловаться на это. В конце концов, в его доме лишь шуршит пластмассовая лапша и скрипят на зубах липовые овощи, разбухшие в кипятке. Вскоре на белых тарелках дымятся макароны с зажаркой. Минхо усаживается напротив, желает ему приятного аппетита, и Джисон чувствует легкую неловкость, отвечая тем же. Ровно такую же, как и когда его кормил Чан. Оказывается, что Минхо хорошо готовит. Достаточно, чтобы он похвалил себя за то, что выбрал вариант с импровизированным соусом. Конечно, мог играть свою роль и голод, но Джисон убежден, что из такого качества продуктов Минхо смог сделать лучшее, что было возможно. Он не успевает толком отблагодарить за плотный и правда вкусный ужин, как организм начинает бушевать. Наверное, он слишком быстро ел, и желудок оказался не готов к тому, что его набьют так резко и такой тяжёлой едой. Джисон буквально вынужден пробормотать «спасибо» и быстрым шагом убежать в туалет, пока стало не слишком поздно. Едва ли он успевает упасть на колени, как его выворачивает. — Твою мать, — хрипит он, обнимая унитаз руками. Он сидит пару минут, ощущая, как второй поток подходит к горлу. Стук в дверь прошибает ему легкие. — С тобой все в порядке? — голос Минхо за дверью оглушает. Джисон с ужасом не может вспомнить, закрыл ли дверь. — Не нужна помощь? Он не может ничего поделать с тем, что ответом становится второй рвотный позыв. На самом деле, его не так часто рвёт. Лишь после долгих голодовок и слишком жирных и плотных приемов пищи. Желудок, кажется, просто не справляется с тяжестью и большими порциями, привыкший к скудному и маленькому обеду. Джисон знает, что это проблема, но она никогда не причиняла ему такого стыда, как сейчас. Ему, объективно, очень тяжело подняться сразу. Хану нужно время, чтобы отдышаться, скривить губы в отвращении от привкуса на корне языка и лишь после нажать на кнопку и медленно встать. Он не уверен, что Минхо все еще за дверью, но убеждён, что он прекрасно слышал ответ на свой вопрос. Слегка специфическим способом. И очень доходчиво. Он умывается холодной водой, пытается вымыть неприятный привкус на языке и только после этого выходит. Минхо под дверью нет, но стоит ему показаться в проёме спальни, как чужой взгляд цепляет его сразу же. Джисон молчит, и Минхо, сидящий на кровати с комплектом одежды в руках, — очевидно, для него, точно такие же шорты и футболка, — некоторое время сохраняет эту тишину. — Как давно ты ел в последний раз? Джисон знает, что почти сутки. Говорить напрямую не торопится, отвечая размытым: — Достаточно. Минхо молча кладет одежду на постель. Встает сам. — Я в душ. Если не планируешь идти после меня, переодевайся здесь, — Ли почти проходит через него, но Хан останавливает его прикосновением к плечу. — Что? — Себе одежду возьми, — Джисон насмешливо ухмыляется, хоть о воспоминании той ситуации неприятно крутило живот. — А, — не менее ехидно тянет Минхо. Возвращается к шкафу. — Окей, без проблем. Когда Минхо уходит, а он, уже переодевшись, садится на кровать, руки сами по себе хватаются за голову. Джисон мало когда бывает благодарен, — особенно, когда это касается Минхо, — но он не может иначе описать то, что он чувствует сейчас. Ли не стал его учить, обвинять в еде, что, по сути, была потрачена впустую, ставить в еще более неловкое положение. Спросил, и все. Впервые на его памяти не стал настаивать на том, чтобы он озвучил очевидное, то, что Минхо сам понимал. Хан признает, что благодарность медленно перетекает в странное подобие нежной потребности подыграть мягкости, что повисла вокруг, поэтому, когда Минхо возвращается, он молча ныряет под одеяло, пока Ли сушит полотенцем влажные волосы. — Заварить тебе чай? — вдруг спрашивает Минхо, стоя к нему спиной. — А? — глупо переспрашивает он, хотя все отлично услышал, — нет, не стоит. Минхо уходит, чтобы повесить полотенце, а когда возвращается, облокачивается на дверной проём плечом. — Суп? На воде и оставшихся овощах выйдет не слишком жирный бульон. Джисон, все это время лежащий под одеялом одиночестве, чертыхается, чтобы лечь на бок. — Минхо, мне ничего не нужно. Давай просто ляжем спать. Чужой взгляд сверлит его глаза дрелью. Вздохнув, Минхо делает шаг назад, в коридор. — Интересно, ты хоть на что-то с первого раза соглашаешься? — с этими словами Ли скрывается на кухне. Джисону нужны минуты, чтобы осознать, куда, а главное зачем пошел Минхо. — Я правда... Минхо! Серьезно, ничего не нужно, — он порывисто встает, оставляя одеяло комком посередине. Быстрыми шагами оказываясь на кухне, Хан уже видит, что Ли ставит маленький ковшик на плиту. — Я же сказал, что не нужно. — Ты всегда говоришь одно и тоже, — приглушенно из-за звона посуды говорит Минхо. — Я знаю, что такое ложиться спать с раздраженным желудком. Поэтому, — выдох, — просто подожди, пока он будет готов. Джисон ухватывается рукой за дверной косяк, намереваясь сделать с ним не меньшее, чем подорвать. — Я не буду. — Джисон, — Минхо включает плиту и поворачивается к нему. — Хватит, — останавливает он одним резким выдохом. — Я благодарен, но не надо. Перестань меня опекать. Минхо смотрит на него без жалости, но тень усталости кажется самым худшим, что Джисон мог разглядеть. Смотря на Минхо, хотелось утащить его в постель, накрыть одеялом и дать спокойно отдохнуть, не нагружая хлопотами. Влажные волосы падали на лоб, глаза были уже, чем обычно, губы приоткрыты, а домашняя одежда кричала о нужном Минхо сне. Он действительно выглядит как человек, который чертовски устал. Как тот, кто не должен и явно не хочет стоять у плиты просто потому, что какой-то парень в его квартире выблевал весь плотный ужин. Джисон неожиданно проникается этим. Настолько, что он выбирает честность за свое главное оружие против настойчивой заботы Минхо. — Пожалуйста, — кажется, это слово имеет такой вес, что Минхо хватается рукой за столешницу, глядя на него. — Не будь настолько милым, и просто, блин, пойдем спать. Я очень тебя прошу. Со мной все будет в порядке. Джисон сам не знает, почему позволил этому найти выход из горла. Он планировал лишь убедить Минхо в том, что все в порядке, а не говорить, что он, блять, милый. Минхо одним движением выключает плиту, нащупав ее позади себя. Шаги, которые он делает к нему, тянутся вечность, и Джисон просто не может сдвинуться с места. — Так я милый или все-таки мудак? Ком образуется ниже горла. Минхо близко, недостаточно, чтобы он вдруг его оттолкнул, но слишком, чтобы не обращать на это внимание. — Мудак, — без сомнения отвечает Джисон. Минхо устало ухмыляется и подталкивает его назад. — Если ты начнешь загибаться ночью, даже не думай будить меня, чтобы я все-таки сделал что-нибудь. — Ни за что, — он отвечает, только когда они оба под одеялом. Спальня полностью погружена во тьму, и в этот раз Джисон не собирается мучить себя, как раньше. Он просто подождет, пока Минхо уснет, а потом подвинется ближе и тоже уснет. Звучит просто. Тем более, Минхо по-настоящему устал. Но, возможно, Минхо все-таки милый мудак. Ли сам двигается ближе под одеялом, и совсем скоро прижимается к нему боком, лежа на спине. Джисон, все это время будучи боком, вздрагивает. — Давай, залезай, — он чуть оттягивает одеяло, чтобы Хан смог уместиться. Грубая ткань наволочки царапает щеки, когда Джисон прячет в ней лицо и беззвучно скулит. Чуть уменьшаясь в размерах из-за напряжения, он и не замечает, как проходят минуты, а Минхо все еще ждет. — Мне притвориться, что я сплю, чтобы ты перестал упираться? — спрашивает Минхо шепотом. — Когда ты сказал это вслух, нет, — бурчит он, все еще утыкаясь в подушку. Тихий смех Минхо будит все его чувства в грудной клетке. Джисон медлит еще секунду, прежде чем медленно переместить голову на грудь Минхо. Ерзая виском, чтобы устроится поудобнее, он крупно вздрагивает, когда чувствует ладонь на своих волосах. — Щекотно мне, — по-простому объясняет Минхо. — Не ерзай. — Лучше бы ты делал вид, что спишь, — уши вспыхивают, но он правда прекращает двигаться. Ладонь исчезает с волос. Минхо отвечает скромным смешком, и больше ничего не говорит. В этот раз Джисону нужно намного больше времени, чтобы заснуть, ведь сердцебиение Минхо почему-то слишком частое.

...

Более того, он не убегает днем, когда просыпается. Минхо снова встает раньше, но, как оказывается, намного раньше, потому что, когда он вытаскивает себя из постели, его ждет легкий суп и чай. Джисон мысленно стонет от осознания, что вчера ему не показалось. Минхо действительно милый. Иногда. Например, когда кладет перед ним супницу и уходит, чтобы не смущать; когда внимательно осматривает его, пока он пьёт чай, словно он не на способен что-то настолько простое и легкое; когда не спрашивает, все ли с ним в порядке, находя ответ в его ленивой, но все же живой улыбке и тихом «спасибо» перед тем, как уйти. Минхо правда может быть милым, когда захочет. Джисон предпочитал жить с мыслью, что он может быть только мудаком. С этого момента это даётся ему сложно. Возможно, даже сложнее, чем вернуться домой и перестать навязываться к Минхо на ночь. Неделя пролетает незаметно, он уже без задней мысли идет в свою квартиру, иногда слушая щебет Чонина, а иногда перекидываясь яркими взглядам с Минхо, перед тем как разойтись. Этого кажется достаточно. Более чем. Но проблема обретает ноги оттуда, откуда он совершенно не ожидает. Минхо по-настоящему близок с Хенджином. Может быть, даже больше, чем с Чаном. Проблема заключается в том, что его вдруг начинает это злить. Казалось, что стоило льду между ним и Минхо упасть и разбиться, оставив место ветру, который колебался от холодного к теплому, Ли вернулся к тому поведению, которое для всех парней было его обычным. Для Джисона же это было открытием, которое ему, как и многое другое, совершенно не хотелось ни знать, ни видеть. По большей части, Минхо не искал разговоров с теми, кто не сидел с ним на диване — то есть Чана и Хенджина. Если Сынмин спрашивал, то Минхо отвечал. Если говорил Чонин, он слегка улыбался и мог мягко уколоть. Редко, без особого внимания. А поскольку Джисон по ночам в основном молчал со всеми, на него Минхо не смотрел вовсе. Раньше Хан думал, что Минхо достаточно тихий, именно из-за чего и был до иголки наблюдательным и проницательным. Реальность окатывает ледяной водой: Минхо вечно поглядывал говорящими взглядами на Чана, и всегда подхватывал шутки Хенджина, уводя их в более спокойный, но не менее колкий характер. И, да, он замечал их взаимодействия в самом начале его пребывания в гараже. Правда видел. Но оно исчезло быстро, все события закрутились, и он забыл, что Минхо в целом может быть таким: принимающим активное участие в разговорах и по-настоящему избирательный в этом. И Джисон — не выбор Минхо. Джисон был целью, которую Ли достиг, и даже больше. Минхо утешил себя благотворительностью, на протяжении двух дней позволяя ночевать у себя. И в своей квартире Минхо был тем, кого он пытался найти сейчас: до раздражения заботливого парня, который менял твердость на мягкость каждую минуту и видел все насквозь. Сейчас же, беспомощно сжимая пальцы на худощавых коленях, Джисон видит лишь последнее. И он не понимает, почему его это так заботит. Рядом тянет какую-то едкую газировку с киви Чонин, не переставая ее нахваливать, а Сынмин рядом морщит нос, утверждая, что эта дрянь хуже бензина и коротко рассказывает, как попробовал его на вкус однажды кончиком языка. Чан смеется, прикрывая глаза рукой, и выглядит разморенным атмосферой вокруг, а Минхо... А Минхо лениво поглаживает волосы Хенджина, пока тот следит за разговором и усмехается, ожидая момент, когда сможет вставить свое слово. Он не может объяснить себе, почему при взгляде на этих двоих у него холодеет тело, будто все это время он сидел на улице голым. Но это не первый раз, когда его взгляд цепляется за безобидные вещи: руку Минхо на плече Хенджина, прижатые бедра к друг другу из-за тесноты, мимолетные прикосновения во время слишком взрывных шуток. В этом нет ничего криминального, особенно для друзей. А Ли с Хваном точно знали друг друга хорошо. Или? Блять. Джисон стискивает зубы и отводит взгляд. — Но бензин не зеленый! Посмотри, она зелёная! — Чонин пихает банку к лицу Сынмина, жидкость внутри почти выплескивается наружу. — Убери ее от меня, придурок! — орет Ким в ответ, отгораживаясь рукой. — Клянусь, эта хуйня горит. — Проверим? — Газуй, — кивает Сынмин. — Не надо, — предупреждает Чан так, будто они правда могли это сделать. — А мне интересно, — произносит Хван, и Джисону нужна вся поддержка мира, чтобы не перевести на него взгляд. Хан пытается справиться с этим странным напряжением уже несколько ночей. Злится от того, что не получается и из-за того, что позволяет себе это чувствовать. — За пределами моего дома, будь добр, — говорит Чан. Хенджин цокает и, должно быть, закатывает глаза, но Джисон не видит. — Газировкой чаще тушат, нежели зажигают, Сынмин, — произносит Минхо, и здесь Джисон не может не потянуться взглядом. Мышцы живота отпускает, как только он видит, что рука Минхо переместилась с головы Хвана на собственный ремень штанов. — Обломись. Сынмин косит взгляд на Чонина и презрительно тянет: — Сам попробуй эту гадость, перед тем как включать всезнайку. Минхо пожимает плечами. — Только если мне для этого не нужно будет вставать. Чонин с радостью протягивает банку Сынмину. Тот, словно запихнувший не меньше, чем два лимона в рот, принимает ее и передаёт Чану, а он Хенджину. Джисон смотрит на это с нескончаемым потоком напряжения, которое почему-то держало его теперь все время, когда он смотрел на Хенджина и Минхо, и взгляд его слишком внимательно следит, как именно Хван отдает банку Ли. Какого, блять, хрена, Хан Джисон? Он не хочет это признавать, но ему очевидно не все равно на то, обращает ли Минхо внимание на крайнее кресло, где он сидел. И это пугает его еще больше, чем напрягает. Они с Минхо не более, чем знакомые. Еще неделю назад Джисон был рад, что Ли не смотрит на него десять минут подряд. Так что поменялось? Поменялся Минхо. Кардинально. В его полном грязи образе появилась чистая одежда, широкие плечи стали чётче, обозначая настоящую опору, а не предмет устрашающего облика. Лицо оставалось таким же, но глаза иногда могли стать не просто едко проницательными, а еще и иметь оттенок заботы. Впервые Минхо показался в его голове справедливым, в первую очередь, к своим принципам и поступкам. И этого оказалось слишком много, чтобы Джисон продолжал его недолюбливать. Хан не может поверить, что его может привлекать перспектива стать с Минхо друзьями. И не просто привлекать... Он почти одержим этой мыслью, оставаясь на месте, пока Минхо отпивает газировку и морщится. — Кислятина. Сынмин почти подскакивает, щелкая пальцами. — Я же сказал, что это желчь в чистом виде! — А ну-ка, — Хенджин выхватывает банку из хватки Минхо. Тот не сопротивляется и, в целом не обращает на это никакого внимания, а Джисон сужает глаза и выдыхает через нос, ведь при этом неуклюжем действии их пальцы соприкоснулись. Он пропускает момент, как Хван пробует. — А мне прикольно. Чонин и Сынмин говорят одновременно: — Я всегда знал, что ты странный. — Я же сказал, это вкусно! Джисон, слава всему, отвлекается на это и чуть смеется, вместе с Чаном и ухмыляющимся Минхо. Он снова старается перестать заострять внимание на мелочах, и так проходит вся ночь. Минхо уходит слишком рано, чтобы он успел с ним попрощаться одним взглядом, и он бредёт домой рядом с Чонином, который в очередной раз идет с ним, но в этот раз, чтобы купить в магазине еще одну банку газировки. И Джисон, под натиском Яна, пробует ее тоже. — Кислятина, — говорит он, скривившись. Чонин лишь вздыхает. — Заладили.

...

Спустя время Джисон начинает понимать: Минхо целенаправленно не говорит с ним о том, что происходит. За еще одну неделю Хан делает небольшой шаг вперед — в одну из ночей, когда они с Ли выходят последними, он первым заводит короткий разговор. Минхо отвечает ему, даже задает ответный вопрос, но достаточно быстро прощается и уходит, и почему-то Джисон тогда был уверен, что это не из-за того, что он так торопился домой. Минхо не отталкивал его и не игнорировал настолько, чтобы он мог сказать ему об этом. Он просто... Не был дотошным и прямолинейным парнем, которым всегда был. Джисон не понимал, как ему на это реагировать. Потому что на самом деле, вместе с этим пропало то, из-за чего он не хотел идти в гараж — вечное вылизывание его изнутри. Теперь все было куда проще. Он много разговаривал с Чонином, иногда заходил на чай к Чану, если приходил первый (иногда специально), обретал локальные шутки с Сынмином. Да ладно, даже Хенджин лишь дразнил его, и, не будь он так близко к Минхо, Джисон мог бы сказать, что в порядке абсолютно все. Ужасаясь, он понимает, что, кажется, хочет поговорить об этом с Минхо. Но обычно это делал сам Ли, и Джисону просто не оставалось выбора, кроме как делиться тем, что на языке и в глотке. Теперь же Минхо не давил, и это делало ситуацию хуже. Джисон вдруг ощутил не скользкую тревогу, а твердую решимость. Значило ли это, что Минхо все равно? Наверное, да. Означало ли, что ему не стоит начинать об этом речь? Вероятно. Но Джисон в целом редко делает то, что думает. Эмоции берут над ним контроль чаще, чем хотелось бы. Особенно сегодня. Сразу, как только Хенджин заходит, самый последний, по нему видно, что ему нехорошо. Под глазами немного стали четче синяки. Губы, обычно яркие, сливались в общей массе. Глаза слипались, когда он молча, — что невозможно для Хенджина, — плюхается посередине. Минхо осматривает его тем самым взглядом, перед тем как негромко спросить: — Круглосутку брал? Хенджин вяло кивает болванчиком. Скрещивает руки на груди. — Сменщик попросил. Не то, чтобы я хотел. — Отсыпался бы дома, — говорит Сынмин. — Если нужно, можешь пойти и лечь у меня, — будто зная больше, предлагает Чан. — Мне выплатят и оплачу, — чуть тверже отвечает Хван, зыркая на Бана, но глаза тут же смыкаются. — Нормально. Чуть помолчав, Чонин спрашивает: — Тебе задержали зарплату, поэтому нечем платить? Хван, не открывая глаз, кивает. — Мудила, — одними губами. Гараж ненадолго стихает, перед тем как Сынмин снова начинает рассуждать на сомнительные темы. Джисон спрашивает Чонина о том, где работает Хван, и узнаёт, что он был всем и сразу: барменом, баристой, официантом и уборщиком в одном заведении фаст-фуда неподалёку. Хан в нем был в последний раз больше года назад. Чонин еще немного болтает о том, что Хенджин каждый раз недоволен, когда он приходит к нему, но все равно тихо кладет лишний пирожок с вишней, кусок торта к кофе, или большую картошку вместо средней. Мило, но Джисон в это время уже слушал в пол уха. Хенджин, что было совершено очевидно, засыпал на глазах. Так и скрестив руки, но уже лежа на Минхо. Буквально. Они были настолько близко, что Хан смотрит на то, как нос Хвана утыкается в чужую шею. Интересно, кожа Минхо пахнет ментолом? Блять. Именно в тот миг, когда мысль прошибает его виски, Минхо переводит на него взгляд. И он клянётся, что Ли понял все. Абсолютно. До последней строчки и окончательной точки понял, что именно привлекло его внимание, то, что привлекало его целые две недели. Но Минхо отводит глаза к спросившему что-то про друзей из школы Сынмину, поэтому он не успевает ничего с этим сделать. Вот же чёрт. — Чонин, — он снова наклоняется к нему. — Минхо и Хенджин - друзья? Ян, проследив за его взглядом, одаряет их мимолетным вниманием. — Ну, да. А почему ты спрашиваешь? Джисон знал, что Чонин спросит что-то такое, но все равно делает паузу, перед тем как ответить. — Можно подумать, что, — слова вдруг застревают в горле, — они ближе, чем друзья. Чонин отдаляется, выпучив на него глаза. Он говорит громче, чем нужно, из-за чего все, кроме спящего Хенджина, обращают на них внимание: — Упаси меня, нет! — Блять, Чонин, тише, — шипит он, но уже поздно. — Секреты? — обращается Минхо невозмутимо. — Да нет, просто, — выпаливает Ян. — Чонин! — пресекает его Джисон, стискивая зубы. Не хватало, чтобы все узнали, что он интересуется таким в тайне. Это было бы чертовски неправильно. И очень говоряще. Чан смотрит на них поочерёдно. — Что ты ему такого сказал, что он так возмущен? — Задал обычный вопрос, — словно в свою защиту говорит Хан. — Обычный?! — Чонин хлопает его по руке. — Да блин, у него есть девушка! Сердце на миг перестает работать. Смесь облегчения и ужаса накрывает тело. — У кого из них? — Вы что, геев обсуждаете? — резко и абсолютно бестактно произносит Сынмин. Пока у Джисона пересыхает в горле, Чонин уже открывает рот. — Да это Джисон спросил! — Блять, да что с тобой не так! — Хан подбирается на кресле. — Перестань это говорить! — Ты сам спросил! — У тебя, а не у всех, — говорит Джисон уже тише. — Так, — говорит Минхо спокойно, и Джисон хочет провалиться под землю, когда смотрит в ответ и не может игнорировать его близкий контракт с Хенджином. — И кто, по-твоему, парочка? Джисон краем уха видит, как Чонин поворачивается к нему, на полпути к тому, чтобы озвучить два имени, но, видимо, он выглядит слишком загнанным в угол. Хан ощущает не меньше, чем панику вперемешку с ужасом, когда чувствует внимание на себе, и не обычное, а напряжённое. Парни, как он и мог раньше догадаться, не были толерантны к однополым отношениям. Это просто понять. Они все были дворовыми мальчишками с соответствующими взглядами. Стало ясно, почему так отреагировал Чонин, почему была такая интонация у Сынмина и, главное, та нотка, что промелькнула в фразе Минхо, словно Джисон оскорбил его в эту секунду, хотя он еще не сказал имена вслух. И почему он подумал, что это нормальный вопрос? Не то, чтобы Джисон был защитником прав людей. Ему было просто все равно на предпочтения других людей, если они не касались его самого. Взаимодействия Минхо и Хенджина неожиданно стали тем, что не просто коснулось, а ударило под дых без возможности защититься. И сейчас, в этой тягучей тишине, единственное, что Джисон хочет, так это скрыться. — Ты и сам понял, — хрипит он от нервов севшим голосом, смотря Минхо в глаза. — И чтобы ты знал, я не вижу в этом вопросе ничего плохого. — Именно поэтому решил спросить не напрямую, а у Чонина? — Минхо так расслабленно ухмыляется, что Джисон почти крошит зубы в пыль. Он не может вот так просто сказать, что боялся его реакции и решил, что Чонин отреагирует проще. Да, оказался неправ, но сознаваться в этом не было сил. Джисон чувствует себя загнанным в угол во всех смыслах, когда Чан обращается к нему: — Джисон, — когда он переводит взгляд, Бан смотрит с небольшой опаской. — Мы все натуралы. Он говорит четко, совершенно честно и без паузы: — Если я спросил, это не значит, что я нет. Чан кивает. — Я просто отвечаю на твой вопрос. Джисон выдыхает через нос, как Чонин виновато чешет голову. — У Хенджина девушка, — запоздало отвечает он на его вопрос ранее. — Вот. Блин, прости, что я взбесился. Я удивился просто. Джисон сжимает губы. Неприятно. Он только что избежал еще одной отвратительной ситуации только потому, что Хван спит. Иначе все закончилось бы тем, что он просто ушёл, пытаясь пережить нахлынувший позор. — Проехали. Чонин точно понимает, что он только хотел проехать, но шины сдулись, а руль был выкручен. — Забери его и положи у себя, — вдруг говорит Минхо, мягко приподнимая чужую голову и укладывая прямо. Чан поворачивается в молчаливом вопросе. — Он у тебя до вечера может пролежать. А так только шея заболит. Джисон уверен, что Хенджин проснется, пока Чан будет укладывать его, тем более, пока тащит через коридор, но, похоже, Минхо знает Хвана слишком хорошо — тот только наваливается на Чана всем телом, обнимая за шею. Спит как мертвый. Пока Чан занят этим, а Минхо отлучается за водой вместе с ним, Сынмин издаёт смешок. — Как ты умудряешься стабильно лажать и ставить себя в такие ситуации? — спрашивает он, и Чонину даже не нужно уточнять, чтобы понять, кому он адресован. — Иди в жопу, — только и может сказать Джисон, прикрыв веки. — Нет, серьезно. Это пиздец какой-то. Я на твоем месте уже давно бы выпилился. — Это совет? Сынмин громко хохочет. — Нет. Ты мне нравишься. Будет грустно, если тебя не станет. — Я ошибся по поводу твоих предпочтений, Сынмин? — с улыбкой спрашивает Чан, заходя вместе с Минхо. — Да, я ебу мальчиков и скрываю это, — произносит Ким так легко, что у Джисона лезут глаза на лоб. — Да, Хан? — Захлопнись! По тому, как смеется над ними Чан, все в порядке. Может быть, Джисон немного ошибся на счет их отношения к однополым парам. Но ему все равно стыдно. Особенно, когда теперь между Чаном и Минхо свободное место, которое никогда еще не было пустым. Сынмин, как и всегда, разгоняет всякую дичь, и Джисон уже который раз ему за это благодарен, ведь ему физически все еще кажется, что все думают о том, что произошло недавно, и в тишине это было бы невыносимо. Впрочем, невыносимым это делает неудачно вернувшееся к нему внимание Минхо. Джисон жаждал этого две недели, и когда получил... Испугался. Просто до мурашек по коже. Пристальный, тот самый изучающий каждый его нерв взгляд начинал казаться чересчур прямым. Даже больше, чем раньше. Джисон понимает, что именно он сделал. Он дал Минхо понять, что его интересовало совершенно не то, что его внимание не у него. Его интересовало то, почему эти касания получает Хенджин, а не он. И Минхо мог подумать о нем страшные вещи. По-настоящему ужасные. Но являются ли эти вещи правдой? Джисон спал только с девушками. Он целовал девушек. Ему нравилось женское тело. Но его никогда не тянуло к девушкам так, как тянуло к Минхо. И он называет желание сблизиться с Минхо дружбой, пока ревнует его к Хенджину, будто имеет на это право. Он буквально называет странное влечение — потому что это точно не влюбленность, — дружбой и все еще пытается себя в этом убедить. Будто он, черт побери, не ненавидел его месяц назад. Но, объективно, Минхо достаточно милый, чтобы хотеть его. В любых других обстоятельствах. Он молчит, пока натягивает шапку и застегивает куртку. Поглядывает на Минхо, который что-то говорит Чану перед тем, как встать у двери. Чонин и Сынмин выходят друг за другом. Джисон понимает, что ловушка захлопнулась в тот момент, когда Минхо вжимает его прямо в стену гаража, стоит тяжелой двери закрыться. Он не успевает сделать и шага, как спина неприятно ударяется о холодный металл. В контраст с этим около лица витает тепло от чужого дыхания прямо перед его лицом. — Ничего не хочешь мне объяснить? Джисон сглатывает тяжелый ком в горле. — Отойди. Лицо Минхо оказывается еще ближе, а запах ментола и сигарет ощутимее. — Что с тобой не так? — шепчет Минхо. Джисон весь вздрагивает, будто его шибануло током. Хотя, думается ему, Ли похож на оголенный нерв прямо сейчас. Глаза горят. — Ты хотел, чтобы я отстал от тебя, и я это сделал. Так почему ты смотришь на меня все это время, как щенок? — Я не смотрю на тебя, как щенок, — чеканит он, пока смотрит в чужие глаза и медленно осознает, что это очень плохо на него влияет. Он замечает, как взгляд Минхо на миг соскользнул куда-то ниже его глаз. — Ты выглядишь, будто во мне нуждаешься. — Перестань вести себя, как придурок, — выплевывает Джисон в лицо напротив, желая оттолкнуть, но в итоге Минхо придавливает его еще сильнее. Он ловит себя на том, что задыхается, чувствуя тело Минхо. О нет. Нет-нет-нет. Он не должен позволять своему внезапному влечению к Минхо выходить наружу. Не сейчас. Пожалуйста. — Сразу, как ты ответишь, — говорит Минхо, и дыхание оставляет ожоги на щеках и носу. — Что с тобой происходит? Джисон делает вдох. Еще один. В голове лопается шарик. — Что, если я скажу? — голос не может набраться сил настолько, чтобы быть громким. Что-то, на грани шепота. — Что тогда? Рука Минхо, что была на холодной поверхности гаража над его головой, перемещается на его плечо. Медленно течёт выше. От прикосновения ледяных пальцев к коже он дергается, но тут же возвращается в прошлое положение. Ладонь Ли устраивается на его щеке. Почти невесомо. Минхо смотрит на свою руку, когда произносит: — Все, о чем попросишь. Джисон ощущает настоящую слабость перед Минхо, когда он говорит это, прикасаясь к нему. Все происходит слишком резко. Хан не готов. Собственное влечение бежит впереди его разума. — Возможно, я ошибся, когда сказал тебе отстать, — выговаривает он, пагубно кидая взгляд на то, как губы Минхо чуть дернулись в ухмылке. — И возможно, я не мог смотреть на то, как ты обжимаешься с Хенджином. — Почему? — Минхо двигается еще ближе, ладонь стекает с щеки на линию челюсти. Нос почти касается его уха. Джисон прикрывает веки, не желая отстраняться. — Вы выглядели, как пара. Смешок у уха разбивает остатки самообладания. — А мы с тобой сейчас не выглядим, как пара? — Чан сказал, что ты натурал. У тебя была девушка, — выдавливает он. — Ты сказал, что тоже. Поэтому все еще меня не оттолкнул? — дыхание Минхо скоро прожжет в нем дыру. Голос ударяет по перепонкам. Джисон снова крупно вздрагивает. — Не хочешь спросить у меня, а не у Чана? Твою же мать. Ему давно не было настолько тяжело говорить. — Так ты... Тебя привлекают парни? Ответом служит четкий, вызывающий взрыв внутри поцелуй прямо под ухом. Губы Минхо прижимаются к прохладной коже, и Джисон успевает только судорожно вдохнуть ледяной воздух, как вторая рука Минхо ляжет на его бедро. Отстраняясь, Ли проводит языком по губам. Взгляд его отрывается от влажного следа на шее и встречается с его. Джисон понимает, что в этот момент растворяется в собственной похоти, потому что сам тянется к Минхо. Это можно назвать поражением. Поцелуй внезапный, смазанный и очень холодный — они оба продрогли до костей. Но Джисон ощущает такую волну тока, что волосы точно встали дыбом. Минхо едва слышно стонет ему в губы, когда сжимает его бедра своих руках и сталкивает рывком со своими, все его движения наполнены неизвестной жадностью, будто он дорвался до того, что долго ждал. Но вместе с этим, Джисон чувствует отголосок терпкого, горьковатого напитка. Не похожего ни на сигареты, ни на вкус жвачки, что всегда была в чужих карманах. Туман в голове не дает ему толком разозлится. Его руки на плечах Минхо, когда между поцелуями он шепчет: — Ты что, пьян? Минхо сжимает его в своих руках так сильно, что он тихо вздыхает. — Конечно, я пьян. Думаешь, стал бы прикасаться в здравии? И, как бы Хан ненавидел алкоголь, он лишь усмехается. — Воду пил, значит? Минхо прикрывает веки. — С лишней буквой посередине. Считай, для храбрости. Джисон отстраняется, дыхание сбилось. Руки медленно исчезают с его тела, расстояние бьет ветром по покрасневшим щекам. Хан плохо соображает, когда говорит: — Тебе хотя бы есть, чем прикрыться. Я-то трезв. Взгляд Минхо осознанный. Он выпил совсем немного. — А ты думаешь, я стану? Джисон откидывает голову назад, жмурясь. — Я только что тебя целовал. — Я понял. — Это мой первый раз с парнем, — признается он, будто это причина его смущения. — Это я тоже понял. Так, что, — Джисон тяжело дышит, пытаясь оторвать взгляд от губ Минхо, ставшими немного ярче. Это безумие. Он точно сошел с ума. — Не испортил впечатление? Джисон хотел бы Минхо врезать, но получается только врезаться в его губы, прикусывая нижнюю до того момента, пока Ли не замычит. Наглая, очень вольная улыбка поселяется на лице, когда он отпускает Минхо и говорит: — Если бы ты не выпил для храбрости, было бы лучше. — Удивительно то, как ты делаешь это, будучи трезвым, — подключается к его игре Ли. — Сам то не пожалеешь? — Пожалею, — без промедления соглашается он. — Если не поцелуешь еще раз. Глаза Минхо удивленно отливают в сумраке. — Безбашенный. И слушается.

...

Жалеет Джисон так сильно, что, когда Минхо заходит в гараж на следующий день, он хочет подойти и повторить вчерашнее. Он склонен думать, что у него слишком долго никого не было, и им движет желание удовлетворить свои потребности, потому что иначе объяснить это Джисон себе не может. Преградой является лишь то, что Минхо вчера был под небольшим действием алкоголя, и может банально жалеть об этом. Не как Джисон. Но Минхо не отводит взгляд, когда замечает его. Чужие глаза чуть улыбаются, на миг, перед тем как перевести глаза на других парней и тоже поздороваться. Намек? Хенджин долго ноет о том, как неприятно спать у Чана на диване, Сынмин предлагает ему спать на том, на чём он сидит сейчас, а Минхо мягко указывает на то, что после этого он сюда в жизни не сядет, потому что у Хвана есть привычка пускать слюни во время сна. Чан после этого всерьез возвращается в свою студию, чтобы проверить, потому что мысль, что его вылизанный до блеска дом мог стать слюнявым из-за Хенджина, заставляет переживать. Для Джисона ночь проходит под слоем тумана, потому что при виде Минхо он мало о чем может думать, кроме как о нем же. Время от времени он утыкается взглядом в пол, потому что фантазии заходят так далеко, что тело начинает реагировать. У него слишком давно никого не было. Это правда. И внезапное влечение к Минхо оказалось очень ярким. Настолько, что он сам цепляется за чужую куртку, когда они выходят, и от еще одного резкого движения его останавливают чужие руки. — Стоять, — говорит Минхо с не меньшими холодом, чем лед на асфальте, и на секунду Джисон думает, что сейчас все рухнет, но Ли опускает его руки и продолжает, уже чуть теплее: — больше не кусай мои губы. Болят. Джисон успевает только раскрыть в настоящем изумлении глаза, прежде чем Минхо сам наклоняется ближе и поцелует его. Движения Минхо все еще жадные, когда дело касается его рук на талии или бедрах. Голова начинает кружиться, и до того, как колени перестанут его достаточно держать, он выговаривает: — К тебе. Минхо не думает ни секунды, когда ведет его за собой. Джисон успевает только подумать, что эта ночь может плохо закончиться, пока заходит в лифт, где Минхо почти срывается на то, чтобы пролезть ладонями под его одежду. От этого спасает бабушка, зашедшая на пятом этаже и вышедшая вместе с ними. После еще и оказывается, что она живет на одном этаже с Минхо. Хан знает, что они могли бы так и остаться в лифте, если бы она не появилась. В очередной раз оказавшись в квартире Ли, Джисон теперь чувствует себя в ней иначе — проще сказать, что он не обращает на нее никакого внимания, ведь все его мысли занимает Минхо. Хан прижимается губами к шее Минхо, пока тот проскальзывает прохладными руками под его кофту, и ему остается лишь вздрогнуть от контраста температур, — кожа давно горела адовым пламенем. — Эй, — тихо зовет Минхо, открывая шею еще больше. — Без укусов. Джисон лижет место, которое прикусил зубами, извиняясь. Тяжелый вздох Минхо вызывает в нем ухмылку. — По тебе не скажешь, что ты не любишь боль. Пальцы Минхо крепко впиваются в его талию. — А по тебе не скажешь, что ты любишь грубость. — Один-один? — с иронией в разгорячённую кожу. Минхо молча тянет его к кровати.

...

— Секс на одну ночь? — говорит Минхо, когда днем они, взбалмошные до чертиков, усаживаются за столом с кружками и парой бутербродов. Джисон понуро кивает, испытывая и смущение, и странную легкость. — Секс на одну ночь, — подтверждает он. И это все. Все, что они говорят друг другу после того, как Джисон вдавливал Минхо в его кровать, пока тот ругался и сжимал подушку. Вот так просто. Джисон ловит себя на мысли, что так проще. Намного проще. Не нужно объяснять Минхо, почему это произошло. Тем более лезть в свою голову за вопросом, почему перед уходом отрывать глаз от Минхо не хочется. Минхо оставался собой: скупым большую часть времени, заботливым местами и в одном из его воспоминании жадным и громким, тем, у кого не закрывается рот от грязных речей. В одном. Только в одном. Джисон не знает, с чем именно это связано, но эта ночь хоть и часто всплывает в его голове, он не становится параноидально зависимым от этого. Вернее было сказать, что он повторил бы это, зная наверняка, что не привяжется. А он не мог утверждать этого всерьез. Теперь, когда между ними были стерты все возможные границы, — теперь еще и физические, — Джисон вдруг... Расслабился. По-настоящему. Он все чаще мог подхватить шутку Минхо, перевести ее на Чана, ответить на подкол Хенджина, хоть и намного жестче и злее, чем кому-либо другому. Постоянно спрашивал Чонина о его делах, скрывая свои. Делился с Сынмином информацией, который тот не знал, и почти получил ревность от Кима за то, что может превзойти его в странных фактах о животных или еде. Джисон знал, что парни видят его изменения, но об истинной причине этого мог догадываться лишь Минхо. — Не хочешь пойти со мной к Хенджину завтра? Вечером. Потом втроём в гараж, — предлагает ему Чонин в одну из ночей, пока идет рядом. Джисон вглядывается в яркость фонарей, когда отвечает: — Не уверен, что Хенджин будет рад меня там увидеть. Чонин бьет его по плечу. — В этом и прикол. Мне интересно, позволит ли он испортить твой заказ ради выражения своего недовольства. Смех сам по себе вырывается из горла. — Ладно. За твой счет. Чонин немного ноет, но соглашается. На следующий день Джисон слегка не понимает, как Хенджин работает в этом заведении и все еще функционирует, но это определенно ему подходит. Эта сеть ресторанов быстрого питания была соединена с такого же рейтинга салона красоты, — хренового, то есть. Заказы шли сразу от двух точек: от клиентов салона, что могли захотеть кофе и десерт, и людей в забегаловке, с колой и бургером. Когда Чонин толкает дверь, лицо Хенджина уже окрашивается в бледный. С появлением в его поле зрения Джисона, оттенок кожи становится близким к зелёному. — Ты, — красноречивый взгляд на Хана, — вы, — на обоих. — Какого черта тут делаете? — Тебя навещаем, что же еще, — улыбается Чонин во все зубы. — Как дела? Хенджин стоит, наклоняясь на стойку, пока позади шкворчит картошка фри. На нем белая футболка, нелепый фартук поверх и самое недовольное лицо за все время, что Джисон его знал. — Теперь отвратительно, — бурчит Хван, наконец обращая внимание на фритюр. — Даже не надейтесь, я насру вам в гамбургер, если решите сидеть тут. Даже Джисон не сдерживает улыбки, когда Чонин рядом с ним уже перечисляет их заказ. Хенджин принимает его и молча отходит. Устраиваясь за столиком у окна, он то и дело поглядывает на трудящегося Хенджина, что бегает от кухни до кассы, при этом выглядя так приветливо и вежливо, что бровь сама собой выгибается. — Он что, умеет быть милым? — говорит он вслух, усмехаясь. — Все мы умеем быть милыми, — задорно произносит Ян, отбивая мелодию по столу. — За деньги. Джисон качает головой, пока смеется. — Ты сам где работаешь? Улыбка едва заметно дрогает на чужих губах. — Как придется. — Разнорабочим? Легкий кивок. — А ты? Очередь Джисона тускнеть. — Безработный. — Мне лучше не спрашивать, почему? — осторожно спрашивает Чонин. — Я все равно не отвечу. Чонин понимающе кивает. — Без проблем. — Заказ сто один, — все так же приветливо оповещает полупустой зал Хенджин, но как только видит, что Чонин встает, меркнет. — Готов. Когда Ян ставит поднос на стол, он наблюдает, как тот забирает свою колу, бургер и большую картошку, пока не остается еще одна кола, маленькая картошка и... Соус. — Ты брал две маленьких, верно? — аккуратно спрашивает Хан. — И не брал соус, — кивает Чонин. Джисон медленно оборачивается к стойке, где стоял Хенджин. Острая улыбка режет по щекам. Выставленный в его сторону средний палец красноречивее любых слов. — Говнюк, — выдыхает. — Если честно, — хватаясь за соус, абсолютно бесстыдно, Чонин открывает его и макает картошку. Большую картошку из большой упаковки, — тебе стоит радоваться, что он в целом дал то, что нужно, и даже это. Джисон беззлобно, но все же задето отпивает колу. — Надеюсь, картошку делим на двоих. Чонин вдруг хихикает. — Твою-то? Джисон не сдерживается и хохочет. — Паразит. Они дожидаются, пока Хенджин закончит смену уже на улице. Шмыгая носом, Джисон переминается с ноги на ногу и шепчет ругательства, ведь жутко замерз. Чонин, одетый даже легче него, поглядывает в яркие окна. — И чего он так долго сегодня? — в пустоту спрашивает он. Пар окружает их инеем. — Может, он взаправду решил послать нас на хер, — отвечает Джисон, почти стуча зубами. — И чтобы мы окочурились прямо у дверей. В этот миг свет меркнет. Остается лишь жужжащий фонарь над их макушками. — Наконец-то, — шепчет Чонин. — Идёт. Хан верит лишь в чудо, когда через пару минут Хван появляется из-за угла, выходя через черный вход. — Ну, придурки, — говорит он, осматривая их уже бледные, а не красные от холода лица. — Я надеялся, сами уйдете. — Ты нас щас тащить будешь, — бурчит Чонин, подталкивая его. Они начинают путь, но двое из них едва ли чувствуют ноги. — Нечего было меня ждать. — Я ему так же сказал, — просипел Хан. — О, — наигранно всплеснул руками Хенджин, — в тебе я не сомневался. Джисону настолько холодно, что он не двигает бледными губами и не храбрится даже показать средний палец. Боится, отсохнет. Как сосулька с крыш. Желательно Хенджину прямо в рот. Они с Чонином молчат, — разве что, стучат зубами и слегка дрожат при ветре, — пока Хенджин говорит, как кажется, сам с собой весь путь до гаража. Тяжело сказать, сколько они шли, но как только ботинки переступили порог, у него не осталось ни гордости, ни какого-либо стыда, поэтому упал он туда, куда мог — на диван. На то, что было ближе. Даже не осматривая, сидит ли кто-то на нем и, по правде, с высокой горы на это наплевав. Он чувствует только горячее для его тела тепло, когда над ухом шипят. — Тебя что, в ледники отправили? — слышит он голос Минхо совсем рядом. — Ты чего такой холодный? Джисон, прижимаясь к источнику тепла, который почему-то двигается, зарывается поглубже. Сил отвечать нет. Где-то неподалёку вдруг охает Чан. — Чонин, ты чего? Ай! — шелест одежды пронзает гараж. — Ты как лёд, боже. Я принесу чай, только отпусти меня. — Да вы угараете? — ноет Хенджин. — Мне выйти? Дверь хлопает. — Всем... — Сынмин, зашедший в гараж, громко выдыхает. — Пиздец. Оргия, и без меня? — Сынмин! Джисон все еще жмурится, прижимаясь к теплу, почти горячему от того, что собственное тело не чувствует даже твёрдости дивана. Ему нужно время, чтобы понять, что, вероятно, диван никогда не дышал. Открывая веки и чуть приподнимаясь, он осознает, что почти лежит на Минхо. Ох, блять. Твою же мать. К сожалению, — или счастью, Джисон не уверен, потому что голову ему тоже проветрило знатно, — он не может вскочить или соскочить, поэтому лишь начинает соскальзывать на место рядом, но сверху вдруг опускается тяжелое тело. — Съебись! — Хенджин придавливает его руку своей задницей. Чужие руки подтягивают его ближе, а Джисон дергает ладонь на себя, освобождая от веса сверху. — Отстань от него, — слышит он голос Минхо. — Он ледяной. — Чонин тоже, — Джисон бросает взгляд на Яна, который обнимал Бана и грелся. Чан обнимал его в ответ, глаза блестели изумлением. — Вы откуда такие? — Хенджина ждали, — говорит Чонин. Джисон пытается встать. — Отпусти, — негромко просит он, его слышит только Минхо и Хван рядом. Ему слегка неудобно поворачивать голову на Ли, но когда он это все-таки делает, взгляд Минхо слегка отдает той заботой, которую он редко видел в нем. Ладонь Минхо легко устраивается на его плече. — Сиди. Отогреешься и встанешь. Джисон не слишком удобно сидел, — лежал, — на Минхо. Его голова была где-то под подбородком Ли, одна нога закинута на чужие бедра, а все остальное на диване около. Только потому, что Чан стоял у коридора с Чонином, им хватало места. Джисон вздыхает, вдруг теряя желание выпутываться. Ему правда жутко холодно, а то, что Чонин также, если не больше, жмется к Чану, еще больше уверяет, что в этом нет ничего странного. Лишь Сынмин смотрит на них с ухмылкой, когда садится и открывает газировку. — Хенджин, мы как-то не вписываемся. Хван качает головой. — Даже не думай. — Я и не думал, — вздыхает Ким, — только мечтал. — Фу, блять! — Хенджин смеется. — Постыдился бы, а если Юна узнает? — О чем? О том, что я обнимался с другом? О боже, какой грех, выпороть меня и повесить на доску позора. — Кстати, как там Юна? — доносится не слишком заинтересованный голос Минхо. — Как всегда. — Ей ставят капельницы? — Вчера был первый день, — кивает Сынмин. — Значит, все в норме? — переспрашивает Минхо. — Пока непонятно, но точно не хуже. Пальцы Минхо невесомо проходятся по его плечу, он слышит шелест куртки. Захотелось, чтобы куртки на нем не было. Может быть, даже кофты и футболки. — Что с ней? — негромко спрашивает Джисон. — Капает железо, — отмахивается Сынмин, и Джисон хочет верить в эту легкость. — Упало недавно. Ничего такого. Просто Минхо параноик. То, что Минхо не отвечает, говорит о том, что это правда. Хан вспоминает о его прошлых отношениях и мгновенно поджимает губы. Наверняка это оставило сильный отпечаток. На самом деле, этот отпечаток стал тем, как Джисон увидел Минхо впервые: цепляющимся к каждой мелочи, проницательным и вечно ждущим, пока его попросят напрямую, словно этим не желая делать что-то самостоятельно, даже если уверен. Боится, что ошибется, и это будет стоить кому-то жизни. Наверное, Минхо винил себя в ее смерти. Джисон неосознанно приподнимает руку, чтобы обвить талию Минхо одной рукой и прикрыть глаза. Сердцебиение Ли чуть чаще нормы. Минхо не реагирует на его прикосновение словами, но он ощущает, как чуть вольнее стала лежать рука на его плече. Свободнее. Совсем скоро что он, что Чонин отходят от своих грелок, потому что в этом больше нет надобности. Джисон опускается в свое кресло с долей разочарования. Его обувь так и осталась холодной, почти влажной, и он ощущал явный дискомфорт от этого. Он не очень хотел заболевать. Это бы означало быть дома ночью. Разговор в гараже продолжается, но Джисон не принимает в нем особого участия. В целом, как и всегда. Он активно следит за его развитием, но не больше. По большей мере потому, что ему мало что есть озвучить. Точнее, он не готов это рассказывать вот так просто. Например, Хенджин рассказывает о том, как однажды чуть не прорекламировал проституцию, желая заработать на рассылках в интернете. Чан со стыдом признал, что тоже однажды чуть не стал хоть и также анонимным, но пиарщиком нелегального сообщества, где, как он до сих пор думает, продавали себя не по своей воле. Джисон никогда не захочет дополнять их истории тем, как один раз воспользовался услугами именно такого предприятия. Хуже — он потерял с той девушкой девственность. Он не знал, что девушка, — иностранка, — могла быть перевезена сюда для проституции против воли. Хотя, Хан точно мог бы догадаться, если бы хотел. Проблема была в том, что он ни на секунду об этом не задумался. Ни тогда, когда сжимал ее волосы, пока она прижималась носом к его паху, ни тогда, когда та взяла в рот, ни после. Ему тогда было плевать. Джисон не рассказал бы об этом не потому, что стыдится того, что пользовался такими услугами, — он не желал снова думать, что спонсировал рабство. Он правда считал, что не должен был. Он был козлом. Возможно, он от части был им и сейчас. Пару раз все же вливаясь в разговор о всякой мелочи, он лишь несколько раз замечает на себе взгляд Минхо, когда он говорит или усмехается. Не больше. Джисон еще не понял, каково ему после их статуса. Ровно также, как и не понял, каково от этого Минхо. Казалось, что это даже пошло им на пользу, — странно стесняться человека, с которым ты провел ночь. Хан отводил взгляд от Ли и каждый раз задавал себе вопрос: сделал ли он ошибку, о которой пожалеет позже? — Джисон, — зовет его Минхо, когда они выходят. — Не хочешь ко мне? Он так и застывает, обернувшись к Минхо. — По-моему, мы говорили об одном разе, — говорит он, задерживаясь взглядом на чужих губах. — Я помню. Просто фильм, — спокойно произносит Минхо, кивая. Ощущение, что и его это совершенно не заботило. — Я подумал, что мы можем. Теперь. Джисон невольно задумывается о том, делал ли Минхо так с другими парнями, — приглашал к себе на дружескую посиделку после того, как переспал, — но быстро отметает эти мысли, ведь квартира Ли вдвое приятнее собственной, а чужая личная жизнь совершенно не его дело. — Погнали, — все, что он говорит.

...

Они устраиваются на постели, пока скачивается на старенький ноутбук фильм. Джисон качает ногой. Вдыхает пропахший Минхо воздух. — Какой? — Ужастик. Смотришь? Он пожимает плечами. — Мало что смотрел. В целом. Минхо чуть перемещается, чтобы уложить ноутбук удобно для обоих. — А я вот ненавижу один смотреть. Обычно с Хенджином были. Он-то все любит, а Чан именно ужасы ненавидит. Джисон почти понимающе хмыкает. — Я - запасной вариант? — Раньше тебя и не было. Минхо нажимает на «пуск». Смотреть фильм с Минхо оказывается очень... Приятно. И нет, он не о близости. Минхо вечно комментировал, предсказывал, едко отмечал внешность актеров, их речь, передразнивал интонации, останавливал на скримерах, чтобы посмеяться над смешной стоп картинкой, — Джисон понял, почему в одиночку ему тяжело что-либо смотреть. Хан оказывается не то, чтобы не готовым, — в какой-то момент он только и делает, что слушает Ли и почти не следит за сюжетом, обращая внимание лишь на то, на что указывал Минхо паузами. Позже Минхо сказал, что фильм плох, но Джисон слишком мало видел, чтобы судить. Ноутбук уже давно убран, когда они все еще полулёжа говорят об актерах. — Тот, которого съели в начале, был самым адекватным, — Минхо убирает руку за голову. — Странно, что здесь он массовка. Обычно у него главная роль. — Ты настолько хорошо их знаешь? — Не особо, — чуть кривит лицо Минхо. — Но здесь достаточно звездный каст. Получилась каша в итоге. Ты, — поворачивает на него голову Ли, — не из пугливых, да? Джисон чуть усмехается, смотря в ответ. — Поножовщина не слишком страшная. А вот неожиданное, — он молча сглатывает. — Когда дверь хлопнула? О, да, — смеется вдруг Минхо. — Единственный грамотный скример за весь фильм. Джисон улыбается по привычке и задерживает на Минхо взгляд. Не думать о их ночи, будучи снова здесь немного... Тяжело. Джисон не думал об этом так много раньше. До того, пока не зашел в квартиру Ли вновь. — Слушай, — произносит он, все еще не будучи уверенный в том, что собирался сказать, — все точно нормально? Минхо возвращает свой взгляд. Смешинки виснут и тухнут в его глазах. — А что-то не так? — Я имею ввиду, — пытается уточнить он, — не проблема, что это произошло? — Мы уже обсудили это, — Минхо чуть прикрывает глаза, будто воспоминания обрушились волной, которую он не смог остановить. — Да. Но, знаешь, прошло какое-то время. Я бы хотел знать, если, — рука неопределенно виснет в воздухе, пытаясь передать то, что не получалось языком. — Если что-то изменится. Минхо чуть улыбается, приподнимая брови. — Ты имеешь ввиду, захочу ли я снова с тобой переспать? Джисон отводит взгляд и внутренне сжимается. — И это тоже. Минхо мелко качает головой. — Мне не нужны долгие связи. — Мне тоже. — И к чему тогда этот разговор? — Потому что, — заминка, — я не хочу, чтобы то, что у нас есть откатилось назад. А оно могло бы. Минхо молчит какое-то время, сжав губы. Тихо мычит после. — Возможно, я понял, о чем ты. Джисон удовлетворенно выдыхает. Небольшой грузик падает с плеч. Груз опускается полностью, когда он выходит из квартиры Минхо, не перейдя черту. Не обняв, не поцеловав и не набросившись на Ли перед уходом. Желание не было столь острым, как он боялся. Совершенно не то притяжение, которое он испытывал раньше. Это отлично. Это означало, что он правда долго был один, а Минхо оказался рядом и был красив, чтобы подойти на эту роль. Даже, если это был его первый раз с парнем. Значит, Минхо думал также. Им не нужно было разматывать цепи около сердец друг друга, чтобы вернуться к обычным взаимодействиям. Ведь так? Он не обращает внимание ни на долгий взгляд Минхо перед уходом, ни на сжатые кулаки, спрятанные за спиной, ни на то, что когда он уходит, из одного окна, окрашенного желтоватым светом, на его удаляющуюся фигуру смотрят. Минхо не думал также. Но кто Джисон такой, чтобы это понять?