stray garage

Джисону на миг кажется, что все налаживается. Да, из его жизни не пропадает бухой отец, частый голод и холод время от времени, редкие стычки с парнями. Да, ему все еще не слишком легко. Но все равно проще. Он по-настоящему сближается с Чонином и Минхо. Чонин всегда веселил его, сидя на соседнем кресле, часто провожал до дома под предлогом общего пути к магазину, делился всем, чем можно и нельзя, а Минхо отпускал шутки и приглашал к себе время от времени. Джисон чувствовал, что медленно проникает под спокойную броню Ли, замечая яркий смех и едкость выражений, когда тот смотрит очередной фильм. Знание, что он не один, сильно упрощает ему недели. Но, конечно, главное в этом — ощущение. Ему лишь кажется. Он настолько погружается в гараж, что не обращает внимания на то, насколько грязно в квартире. Пропускает бутылки, что через край валяются у их мусорки на кухне, игнорирует бредни отца, когда тот отходит от алкоголя. Раньше Джисон хотя бы немного интересовался состоянием отца. Мелочи, но все же: зайти в гостиную, чтобы проверить, спит ли он. Оценить количество бутылок. Теперь нет. Он вновь заходит в квартиру после проведённой ночи в гараже, и в очередной раз идет мимо гостиной. Голова не поворачивается, он усаживается на кухне и засыпает прямо там. День не наступает, потому что ранним утром дверь прошибают мелкими ударами. Словно кто-то хотел выцарапать на ней оскорбления. Джисон привык к постороннему шуму, — тяжело не сделать этого за столько лет, — но избалованный редкими ночевкам у Минхо все же просыпается. Какое-то время Хан ждет, что дверь или откроется самостоятельно, — вдруг отец не может попасть по скважине, — или просто стихнет. Но стуки не стихают. Наоборот, становятся все чаще. Джисон неохотно, абсолютно сонно поднимается со стула, на котором заснул, уложив тело на стол. Тело ломит. Заглядывая в гостиную, он мало что цепляет взглядом, кроме пустого дивана. Значит, точно отец. Наверное, просрал ключи. За дверью оказывается их соседка. Одна из тех, что была трезвой чаще, чем пьяной. Хан промаргивается, только сейчас видя четкую картинку, а не масло, размазанное по кафелю. — Что вам? — успевает с нарастающим напряжением сказать он, как его перебивает до жути большие от волнения глаза. — Ёсан, — тараторит она, — Ёсан жив? Джисон хмурится. — Конечно, жив. Что за вопросы? Хан наблюдает, как лицо соседки кричит о тревоге. Да что, блять, не так? Она молчит еще немного, а потом говорит, с каждой секундой все тише и быстрее: — Ночью шум стоял страшный. Ёсан… Он… Я не видела, но… Джисон сжимает челюсти. — Говори. — Приезжали врачи. Мне показалось, он умирает. Джисон медленно моргает. Первый раз. Второй. Неторопливо вбирает грудью воздух. Прикрывает веки. И одним резким движением захлопывает дверь перед чужим носом. Джисон прислоняется спиной к закрытой двери. Сначала тревожные, громкие стуки соседки отдают в сердце, но с каждым разом все меньше и меньше, слабее, скромнее. Сердце вместе с этим стихает. Будто задыхается. Оттолкнувшись, он шагает к гостиной. В голове мутная картина — обычная комната. Да, пустая. Ну и что? Не может, что ли, быть, что он в чужой квартире? Стоит ему остановиться в проеме, как грудь окончательно сжимается. До характерного хлопка. На диване, на их темном пледе в катышках, влажное пятно, отдающее бордовым цветом. Кровь. Не вино. Не гранатовый сок. Чертова кровь. Все еще имея надежду, он едва ли чувствуя ноги подходит и ледяной рукой касается пледа. Поворачивает на себя. На пальцах темная, почти свернувшаяся кровь. Металлический запах все больше пробивается в ноздри. — Блять, — рука начинает мелко дрожать. Он брезгливо трет ладонь о штаны, но лучше от этого ему не становится. Неужели? Да ну на хер. Путь до ближайшей больницы не назвать ничем меньшим, чем адом. Он без перерыва кусает щеки и загибает пальцы, иначе они дрожат, и когда он расплачивается в автобусе, монеты звенят, едва ли не падая ему под сиденье. Джисону не хочется верить в свои мысли до самой стойки регистрации в клинике. — Ёсан Хан, — говорит он, наклоняясь к окну. — Можете узнать, поступал ли он к вам этой ночью? — Кем приходитесь? — скрипучий голос. — Сыном. Женщина с морщинами на лбу и очками на крючковатом носу кряхтит, пока уходит в архив за ведомостью. Возвращается, ворчит и начинает перебирать стол. Джисон сжимает губы и кулаки. Слишком долго. Ему физически тяжело стоять. Хочется рухнуть от напряжения. Как кукла, которой забыли добавить шарниры. В конце концов, она говорит: — Не было такого. Зайдите в сто восьмой, уточните у врача. Да твою же мать. Джисон кивает и разворачивается к коридору. Запах хлорки и пыли одновременно никогда не был его любимым. Сейчас, в пустом коридоре, полного белого свечения, ему совсем не по себе. Быть может, соседка наврала? И скорой не было, и криков? Он стучится, прежде чем зайти. Врач, мужчина за тридцать, спрашивает у него все данные, а он опирается на стену, не желая присаживаться. Нужна еще минута, чтобы приговор прозвучал вслух, как раскат грома. — Ёсан Хан скончался в машине скорой помощи от кровоизлияния в мозг. Примите мои соболезнования, — мужчина протягивает ему бумаги, и Джисон берет их, стискивая изо всех сил. — Здесь выписка. Позвоните по этому номеру, вам скажут, где тело вашего отца. Ему удаётся выйти из кабинета, не опустившись на пол тяжелым грузом. Ему даже удается скомкать бумагу в карман джинсов, не выронив. Он ощущает смесь абсолютно разных эмоций, которые едят мозг. Джисону тяжело понять, чего он хочет, но последнее, что приходит ему в голову — ехать в морг и решать, что делать с телом. Он опускается на скамейку около ближайшего многоэтажного дома. Прикрывает веки. Ресницы дрожат, как флаг на ветру. Стискивая зубы, он почти рычит. Джисон не мог плакать. Слезы не скапливались в уголках глаз, лицо не краснело, нос не опухал. Он злился. Так чертовски злился. Когда умерла мать, он тоже не смог окончательно отпустить тот факт, что практически не скорбел по ней так, как все — нескончаемыми слезами. У Хана вызывали слезы многие вещи, но смерть — нет. Смерть вызвала чувство несправедливости, злость и растерянность. И он ненавидел себя за это. Отец был уродом. Настоящим, искажённым зависимостью и слабостью перед ней, но так или иначе был папой. Его папой. Тем, кто когда-то рвал на себе рубаху ради его книжки в школу, новых ботинок или счастливой улыбки, человеком, который нес на своих плечах часть той ноши, что была у матери, и, в конце концов, тем, кого та любила. Этого достаточно, чтобы он считал его куском дерьма, но недостаточно, чтобы спокойно пережить его смерть. Он прекрасно понимал, что любая зависимость приведет его к не своей смерти. Не той, что он мог получить, будь здоровым. Тем более он знал, что это произойдет очень скоро. Ближайшие годы. Но все равно оказался не готов. К этому никогда нельзя быть полностью готовым. К тому, что квартира опустеет. К тому, что весь финансовый багаж опустится на него, и даже лапша и холодная вода на его плечах. К тому, что нет ни единого человека, который любит его, независимо от алкоголя и всех обид. В голову, как птица с огромной скорости, вгрызается одно из последних воспоминаний с отцом. Где он был до того пьян, что поверил, что видит сон. Где он сказал, что думал, Хан умер. Где он извинился. Где он, под дымкой спирта, все же подумал о том, что его нет дома. Где он, даже не в себе, беспокоился об этом. Джисон со стоном запускает руки в волосы. Снимает шапку. Не хватало стыдится поведения с тем, кто сам выбрал бутылку. Не хватало проникаться прежней, чистой привязанностью к человеку, который так легко пустил их жизнь на самотёк. Не хватало вспомнить, что когда-то он безоговорочно любил его, без отвращения и презрения. — Сука, — шепчет он, когда понимает, что уже поздно. Что он уже вспомнил и уже сцепился с этим всем сердцем. Что он уже сделал это, даже не задумавшись. Осознание, сколько вещей свалилось ему на голову из-за смерти одного человека, окончательно заставляет его погрузиться в отчаяние. Работа, уход за квартирой, бумаги, похороны. Невыносимо. Возвращаясь в квартиру, он не может думать ни о чем другом, кроме как о том, что отца убили. Что кровоизлияние не могло произойти так внезапно. Очередная стычка привела к его смерти. Дружки, с которыми он мог не поделить бутылку, спали в своих домах, пока Джисон стоял на пороге своего и судорожно хватал ртом воздух. Через силу он заставил себя замочить плед, содрогаясь от красной воды. С еще большим отторжением скидывал в мусорных мешок хлам. Чистая квартира, проверенная и пустая, была совершенно чужой. Его мучает то жажда, то голод. В отцовской заначке оказываются деньги на оплату жилья на следующий месяц и пару обедов, но не больше. Слишком мало, чтобы он мог спокойно думать о будущем. Тем не менее, он берет в магазине плитку шоколада, которую не мог себе позволить, ограничиваясь шоколадными фигурками, и уплетает ее, стиснув пустую упаковку до хруста. Он не знает, как долго терпит палитру эмоций и мыслей в голове, перед тем как вырубается на диване, на котором совсем недавно лежал отец. Встаёт Джисон тяжело, за окном густая ночь, а на груди груз весом в тонну. Он знает, что должен быть стойким, но не может заставить себя пойти в гараж. Просто не хватает силы воли, как бы он не пытался. В памяти пятном запомнилась ночь, когда Хенджин так метко попал в состояние его семьи, про мать. И хоть с тех пор прошло больше двух месяцев, страх, что это повторится, но не спустя десяток лет с ее гибели, а даже до истечения сорока дней, не отпускает его ни на секунду. Эту ночь Хан проводит в квартире, рассматривая ее, как новую. С чистым полом, аккуратно сложенными полотенцами, запахом свежести и светом, она вызывает в нем колкую несправедливость. Она стала и чужой, и похожей на ту, которой он ее запомнил впервые одновременно. Время проходит как в тумане. Все подушки взбиты, как пена, голова взбухла. Он не выглядывает в окна из страха, что на колесах, где куча снега, сидел Хенджин, посматривал в сторону двери Чонин, проходя мимо вместе с Сынмином, курил Минхо в тени у дряхлой качели. Не хотелось думать, что парни беспокоятся. Ему, блять, сейчас не хватало думать о них, когда встал вопрос о том, что делать, когда остаешься юридически совершенно один. И он понимает, что это дело времени, — то, через какое время парни выведают его квартиру, если он не появится. Тем более понимает, что им, вероятно, не все равно, и это уже не то, что было раньше. Не собственническое желание вернуть его в гараж. Настоящее беспокойство. Но, опять же, Джисону не до этого. По ночам, что очевидно, не работают ни одни конторы, поэтому он не спит днем и тратит время на поездки. Как ему кажется жалко, но все же твердо отказывается опознавать труп. Одной линии роста волос под покрывалом достаточно, чтобы он побелел и видел это несколько часов, как дым. У него не остается выбора, кроме как влезать в кредиты, — которые ему оформляют с горем пополам, — чтобы внести деньги за похороны, самые ущербные из всех, что могли быть, кроме места, пустующего рядом с матерью. Полный тоски и усталости, он выдерживает ночь, не смыкая глаз, и впадает в спячку утром. Кажется невозможным все, что он делает, и все, что происходит. Откладывать встречу с парнями уже неправильно, поэтому он идет глубокой ночью, намного позже, чем обычно. Он рассматривает тот вариант событий, что на третий день кто-нибудь из парней все же придет к его окнам, и оказывается чертовски прав. Джисон пересекается с Хенджином уже среди ряда гаражей. — Блудный сын вернулся, — кричит Хван еще с расстояния небольшого моста. — А я, как мать Тереза, уже иду тебя искать. Джисон смыкает губы и качает головой. Он идет прямо, в то время как Хенджин, достигнув его, разворачивается и хлопает ладонью по плечу. — Рассказывать ты, конечно же, не станешь? Хан дергает плечом. — Удивительно, как за пару дней ты можешь развиваться. Хенджин смеется, чуть запрокидывая голову. — Зато ты все тот же. В голове промелькает мысль, что это скверно. То, что со стороны непонятно, насколько его мир перевернулся. Джисон устал бороться со стыдом, что накатывал каждый раз, стоило об этом подумать, предпочитая засунуть руки в карманы и молча дойти до гаража. Толкая дверь вперед, последнее, чего он хочет, так это внимания. Было глупо надеяться на иную встречу, верно? Он давно не пропадал так надолго. По лицу Чана кажется, что он правда переживал. Но, вопреки всему, молчит, когда он проходит и садится в кресло. Поднимает взгляд и встречается им с Баном. Тот слабо наклоняет голову вбок и осматривает его на наличие видных изменений. Скорее всего, он ничего не находит, поэтому уводит его на Хенджина. Чонин хватает его за лежащую на подлокотнике руку и шепчет на ухо: — Ты пиздец меня напугал. Где тебя носило? Джисон не выдергивает руку, но отвечать не спешит. Его взгляд пересекается с Минхо. — Привет, — говорит он одними губами, продолжая смотреть на Ли, что нечитаемыми взором осматривал его лицо. Мягко кивает. Джисон выдыхает и наконец поворачивается с Чонину. — Надо было. Ян отпускает его, фыркая. — Говнюк. Ухмылка трогает губы. Выходит криво. — Знаю. Он мельком смотрит на Сынмина. Тот болтал с Хваном и, кажется, абсолютно не заинтересован в том, где он пропадал. Хан не знает, специально ли, но почему-то благодарен. Ким точно не был безразличен к нему. Одного знания для него более чем достаточно. Взгляды, слова, действия, — все это лишнее, чересчур. Единственное, что было не чересчур, так это цепкий взгляд Минхо, когда они остаются наедине. — Что случилось? — разрезает воздух вопрос, на который Джисон не хочет отвечать. Минхо подходит ближе. Хан не отстраняется, когда это происходит. Порыв самому подойти ближе туманит голову, и он качает ею в попытке вернутся в реальность. — Джисон? Он поднимает на Минхо глаза и отводит в тот же миг. Тяжело. На душе, на языке, в горле. В коже. Когда погибла мать, помогал отец. Как мог. Тем не менее, был рядом, хоть и в паре с бутылкой. Сейчас же, он провел эти два дня в полном одиночестве, без единого намека на тепло, как бы не грели батареи. А Минхо и так знает слишком много. И видел столько, что Джисону стало бы стыдно, да мысли о другом. — М? — мычит он в ответ, словно не здесь вовсе. Он хорошо держался в гараже, но сейчас, наедине с Ли ему вдруг стало слишком тяжело и спокойно в одночасье. Странно. Минхо молчит какое-то время. — Что случилось, что ты пропал? — дополняет он свой вопрос, и Джисон слышит его, но толку от этого мало. Язык немеет. — Джисон, перестань. Ты знаешь, что можешь сказать. Как все до этого. Мерзкая в своем контексте усмешка въедается в уши. Джисон пытается взять себя в руки, когда находит силы посмотреть на Минхо. И тут же замирает. Вот же блять. Лицо Минхо озаряет фонарь над ними, бросая тень длинных ресниц. Тот, кажется, только этого и ждал, ведь так он снова мог прочитать его, как книгу. Джисон сглатывает густую слюну. Их голоса звучат одновременно: — Не надо. — Что-то с отцом? Они оба замолкают. Джисон прикрывает веки и хмурится. Сука. Как невовремя. Конечно, Минхо сразу все понимает. Иначе и быть не могло. Что еще могло вывести его их строя настолько, что он пропадёт на два дня, когда все было в порядке? Что могло убить его одним выстрелом, кроме как сами парни? Конечно. Конечно, Ли Минхо. Яблочко. Но, кажется, Минхо понял не до конца, либо не хотел делать поспешных выводов, потому что молчит. Джисон открывает веки и чеканит: — Сдох. — Джи... — Молчи, — приказывает он, выставляя руку. — Либо ты идешь на хер, либо просто, блять... Минхо кладет ладони на его плечи и тянет на себя. Джисон обвивает вокруг Ли свои руки и сжимает материал в руках, почти не ощущая их. — Сам молчи, — голос Минхо касается его ушей. — Придурок. Джисон хмыкает ему в плечо, сдерживаясь от того, чтобы рассмеяться. За это время Минхо слишком хорошо запомнил, что ему нужно, а что нет. Это грело больше, чем раздражало. В груди встает ком, но Хан заставляет его рассосаться, осесть в лёгких. Минхо отстраняется, заглядывая ему в глаза. — Пошли ко мне. И Джисон идет.

...

Хан молчит, потому что ком снова начинает образовываться в теле. Принимает душ, заткнув себе рот и не позволяя снова говорить Минхо что-то о счетах, что придут ему за месяц. Сомкнув губы переодевается в чужую одежду. Джисон понимает, что становится трудно сказать Минхо «спасибо». Он даже не может объяснить, за что это слово обязано сорваться с его губ, но чувствует эту крайнюю необходимость. Выходит только, когда свет выключен, а Минхо лежит на подушках рядом с ним. — Спасибо, — таким тихим шепотом, что оно могло затеряться в шорохе простыней. Минхо поворачивает на него голову. — Ты сам нашел его мёртвым? — спустя паузу спрашивает он, и Джисон ловит себя на том, что готов говорить. — Нет, — он сглатывает, — я… Я думаю, что это произошло, когда меня не было. Джисон устремляет глаза в потолок. — Ты сам не знаешь? — Когда я пришел, то не проверил, дома ли он. А утром пришла соседка, спрашивала про него. — У меня не вяжется, — тихо говорит Минхо. С каждым словом Джисону становится все тяжелее открывать рот. — Я думаю, что он снова поссорился со своими дружками, и они его огрели. Я не могу исключать, что, — рваный выдох, — что скорая приезжала, пока я спал, и он был в отключке, когда я пришел. Слышится шорох одеял. Минхо не касается, но становится ощутимо ближе. — Думаешь, мог бы его спасти? Хан хмыкает. — Мог. А был ли смысл? — губы сжимаются в тонкую линию. Джисон понимает, что мысли ведут его не туда, когда голос ломается. — Он был обречен, сколько бы я его не спасал. Он злился на себя, когда узнал, что отец умер. Злился, пока оформлял бумаги. Злился, когда думал о будущем. Сейчас, озвучив маленькую крупицу мыслей вслух, вдруг захотелось плакать. Неожиданно, совершенно не вовремя. Не в кровати Минхо, не в его квартире. — Джисон, — звучит заботливый голос Ли. Ему не по себе от того, что он, вероятно, знает, к чему все идет. — Это жизнь. Рано или поздно ты потеряешь близких, ровно, как и они тебя. Он вспоминает, как бежал к отцу, когда он возвращался с работы, держа полные пакеты продуктов. Видит, прямо перед глазами ночи, как он катал его на плечах, сбивая маму с ног и хохоча, пока та замахивалась полотенцем. Как счастливые воспоминания вдруг заглушают ругань, запах перегара и перманентный страх перед грузным, громким телом на диване. Чёрт. Первая слеза скатывается и впитывается в подушку. Темнота скрывает ее от Минхо. — Знаешь, — голос сухой, — ты последний из тех, кто мог бы хорошо утешить. Минхо вздыхает. Снова слышится шорох одеял. — У меня нет родителей совсем. И не было никогда. Я не смогу понять то, что ощущал ты дважды, но ты знаешь про девушку, которая скончалась. Это не одно и тоже, но тогда она была моей семьей. И мне казалось, что меня не существует без нее. Вообще, — он делает паузу. У Джисона скатываться вторая слеза. — И я могу представить, насколько ты растерян теперь. Он желает скрывать эмоции как можно дольше, но проваливается, потому что шмыгает носом. Слишком громко и влажно, если бы он не ревел. Минхо приподнимается на локтях, чтобы разглядеть мокрую дорожку на его лице. — Я не договорил, рано ревешь, — с мягкой ухмылкой говорит он, протягивая руку, чтобы стереть их одним движением. Не нежным, а сухим и немного грубым. — Для меня семья - бродячие. Если ты сделаешь также, будет куда проще пережить его смерть. Джисон встречается с Минхо ровно в тот момент, когда скатывается третья слеза. — Ублюдок, — только и может выдавить он, пока Минхо плюхается на кровать спиной и ворошит одеяло на его животе, тиская. — Я теперь вообще не успокоюсь. Они молчат еще немного, прежде чем Джисон скажет: — Это еще одна запретная зона. Хан не видит, как Минхо кивает. Глаза закрываются раньше, висок прижимается к животу Ли, — он сам не помнит, в какой момент успел перебраться, — и он засыпает. Минхо еще долго смотрит в потолок, перед тем как положить руку на его макушку и тоже прикрыть глаза.

...

Джисон находится в все еще подвешенном состоянии, когда устраивается... К Хенджину в забегаловку. Он никогда бы не стал решаться на это безумие, если бы не обстоятельства: ближе нее места, где его бы взяли без образования, не нашлось. В магазине у дома его прогнали тухлыми тряпками, за что он не мог их винить, лишь выдохнуть ледяной воздух и пнуть мусорку. В еще одном не нужны ночные работники, они в целом не работают по ночам, и смены не делились на части. Только стандарт — с восьми до восьми. Место, в котором работал Хван оказался единственным достойным вариантом. Во-первых, недостаток кадров. Во-вторых, еще больший недостаток в период с восьми вечера до трех ночи. В-третьих, не слишком далеко от дома. Из минусов: Хенджин. Джисон предполагал, насколько поистине ужасным это может быть, и нашел подтверждение в том, как вытянулось в удивлении чужое лицо, а сразу после скривилось, стоило ему зайти на свою первую смену стажера. Конечно же, на ночной смене его не мог стажировать никто, кроме Хенджина. Джисон даже не знает, кому от этого хуже. — Рукожопый баран! — сквернословит Хван, выхватывая из его рук черную картошку фри. — Ты что, блять, делаешь? — Ты не сказал, сколько держать! — рявкает Джисон в ответ. — Я же не знаю! — Только идиот не знает таких базовых вещей! Ты не видел и не слышал, как она заскворчала? — Хван вытаскивает испорченную картошку, кидая в мусорный пакет. Запах гари въедается в нос. — Блядство, — резкий взмах назад. — Вали. Сам справлюсь. Джисон стискивает зубы до скрежета, принимая заказ. С кассой проблем не было, он знал, как с ней работать. Чонин знал, что он собирается устраиваться сюда, поэтому приходит к закрытию. К этому времени они оба взбешены, как собаки со слюной у рта. — Эй, вы чего, — влезает между ними Чонин, когда Джисон в шаге от гневной рожи Хвана. — Настолько все плохо? Хенджин фыркает, а Джисон выпускает воздух в сторону. Чонин показательно вздыхает. — Пиздец. Напряжение между ними видно сразу. Когда Джисон коротко оповещает о том, что устроился туда же, куда и Хван, Сынмин свистит, захохотав. — Ахринеть, и почему вы здесь, а не на полу, как псины? — Они почти, — вставляет Чонин. — И зачем ты их разнял? — поворачивает к нему голову Ким. — Я бы посмотрел. Давно этого не было. — Сынмин, обещаю, прилетит тебе, если не заткнешься. — Воу-воу, — смеется он, посматривая в его сторону. — Джисон, я всего лишь хочу шоу. Он отводит взгляд. — Малышу Хану просто не нравится, когда у него что-то не получается, — тянет Хенджин, закидывая ногу на ногу. — А я не люблю, когда растяпа на моей кухне. — Закрой рот, — цедит он. Настроение к черту. — Еще чего, — грозит Хван. — Ты спалил картошку, выронил пакет с заморозкой, разбил мою кружку и не чувствуешь ни капли сожаления! — Я, блять, первый день работаю в общепите, — объясняет Хан, как тупому ребенку. — Мне насрать. — Как ты вообще там оказался? — спрашивает Чан. — Самое подходящее для меня, — коротко отвечает он. — Да, я заметил, — язвит Хван. Джисон краем глаза замечает, как Минхо косится на Хенджина и сжимает челюсти. Минхо знал чуть больше, чем остальные. Нет, Минхо знал все. Он знал, почему ему пришлось пойти на работу, понимал, что и сам не хотел оказаться рядом с Хваном. Ли знал все подводящие. Джисон старался об этом слишком много не думать. От этого туман сам по себе закрывал здравый смысл. Стоило сказать, что Минхо был подозрительным. Он молчал весь вечер, но заговорил после: — Было бы проще, если бы парни знали, — с намеком говорит он. Джисон прекрасно понимает, о чем он, но все равно едко отвечает: — Знали что? — Ты меня понял. — Это их не касается. — А меня касается? Джисон замирает, смотря на Минхо тяжёлым взглядом. — Ты знаешь, что нет. — Тогда почему я имею право, а они нет? Джисон, и так взвинченный за ночь, резко вскидывает замерзшие руки. — Потому что ты уже знаешь слишком много? Мне напомнить, в каком состоянии я был, когда признался? Удивительно, что Минхо словно задето отводит взгляд. — Значит, причина, по которой я в курсе смерти твоего отца - это то, что когда-то вынудил тебя сознаться в запретных зонах? Он плохо ловит тревожные нотки в чужом голосе. Джисон мало что ловит, ведомый раздражением, которое не должно было коснуться никого, кроме Хвана, но почему-то резануло всех. Кроме того, упоминание отца заставляет задержать дыхание и выпустить иголки. — А что еще должно быть? Думаешь, это по доброте душевной? Теперь Минхо выглядит по-настоящему задетым. — Что ты мне доверяешь, может быть? Я думал, мы не чужие люди. Будь Джисон менее раздражен, то признался бы, что это так, но язык, как острый конец иглы, двигается раньше: — Нужно было думать, когда пугал меня каждую ночь своими выходками. Я не пойму, тебе что сейчас надо от меня? Минхо немного задерживается взглядом на его глазах, в которых нет ничего, кроме язвительности, и кивает, закуривая сигарету. — Ничего. Иди. Искра разума ударяется о виски. — Ты что, обиделся? Минхо усмехается. Как-то неловко. — На что? Что сам все испортил? Джисон пожимает плечами. — Ты прав. Но это не значит, что я ненавижу тебя. Теперь нет. Минхо еще раз кивает. Джисон уходит, и вспоминает об этом разговоре только следующей ночью. Он снова в пух и прах ругается с Хенджином, но больше чувствует усталость, нежели злость. Ему искренне хочется глянуть с Минхо фильм и заснуть не в одиночестве, и для них стало нормальным делать это, поэтому он ловит Ли за запястье, перед тем как тот успеет уронить сигарету и уйти. — Мы можем пойти к тебе, чтобы посмотреть вторую часть того ужастика? Минхо, обычно лишь кивающий на такие просьбы, напрягается. — Не думаю. И Джисон бы не стал докапываться, но он помнит прошлую ночь. — Я вчера был не в себе, — тон, которым он говорит, кажется жалким. — Забудь, что я там сказал. — Ты сказал правду, — Минхо поворачивается к нему. — Все в норме. — Тогда, хочешь сказать, это не причина, по которой ты сейчас мне отказываешь? Пауза затягивается. — Я просто не хочу. — Смотреть фильм или проводить со мной время? Минхо выдыхает через нос. — Первое. — Тогда я могу остаться у тебя сегодня? Джисон с печальной улыбкой наблюдает на молчаливым Ли. — И зачем ты врешь? Взгляд Минхо странно задерживается на его лице. — Тебе не нужна правда, которая у меня есть. — С чего ты взял? Усталый взор в ответ. — Потому что я знаю, что ты не хочешь это услышать. — Да с чего ты взял? — Джисон и сам чертовски устал. Ему не хотелось лезть к Минхо в душу, особенно, когда он сам не желал делиться этим. Последний раз взглянув на него, он делает то, что работало всегда: честность. — Я очень вымотался за сегодня, и не хочу оставаться один. И Минхо никогда не мог идти против его искренности, поэтому кидает сигарету в снег и ведет его за собой. Весь путь проходит в тишине. Джисон не отрицает, что достаточно эгоистичен, заходя в квартиру Минхо, когда он не хотел вести его в нее только потому, что устал сам. Не отрицает и того, что Минхо ведет себя чуть иначе. Осторожнее. Совсем немного, но это слишком бросается в глаза. Словно Минхо проговаривает действие дважды в голове, и только потом делает. Со словами еще дольше. Паузы в их коротких диалогах почти смущающие. Но Джисона они только расстраивают. Он правда устал, поэтому не лезет и принимает странное поведение Минхо как данность. До тех пор, пока он не отодвигается от него на кровати. — Что не так? — сипит он, приподнимаясь на локтях. Усталость уже формируется в комок сдерживаемого, легкого раздражения. Минхо поворачивается на бок. К нему спиной. — Неудобно на спине. Джисон со вздохом падает на подушки. — Горб вырос? Спустя долгую паузу, Минхо угукает. Блять. Заебал, честное слово. Вслух он этого не говорит. Двигается ближе, прижимается грудью к чужой спине, утыкается носом в сгиб шеи, чтобы слышать дыхание Ли и на миг замирает. Минхо тоже. А после убирает руку со своей талии и рявкает: — Не надо ко мне прижиматься. — Я не засну по-другому, — рявкает с той же интонацией он. Минхо затихает на какое-то время. Медленно переворачивается обратно, на спину. Запрокидывает голову. — Тогда тебе не стоит ночевать у меня. Джисон туго соображает. Минхо сказал что? Он настолько не верит, что снова приподнимается, хотя сил на это едва ли набирается. Смотрит на каменное лицо Минхо и шепчет: — Ты сейчас серьезно? Кадык Минхо дергается, когда он сглатывает. Волосы Ли взлохмачены, как сено, в которое прыгнул сельский мальчуган. Глаза почему-то были похожи на стеклянные шарики, но при этом он не был похож на того, кто мог в этот момент заплакать. Быть может, свет так падал? Когда Минхо приоткрывает губы, словно физически в этом нуждался, Джисон почти видит белый свет, прежде чем фигура Ли, на этой кровати, вспыхнет воспоминанием. Тем, что он успел спрятать в сейф, но не потому, что стыдно, а потому что вредно думать об этом слишком часто. Казалось неправильным каждый раз возвращаться к тому, как хорошо ощущался Минхо в ту ночь, насколько сильно это отпечаталось в памяти, что даже сейчас, он на миг увидел того парня, что прикрывал глаза каждый раз, стоило ему поддаться вперед. Твою мать. Он трясёт головой, как погремушкой. Вдыхает. — Почему молчишь? Ты говоришь это, чтобы я разозлился и ушел? Кажется, Джисон не терял время зря, и тоже научился понимать Минхо, хотя бы в таких мелочах, в том, что он никогда не смотрел в глаза, когда так нагло врал. — Джисон, — выдыхает Минхо, прикрывая веки. Еще одна вспышка ослепляет его. Нет-нет-нет. Усталость творит с ним непонятные вещи. — Что Джисон? — говорит он, когда за этим не следует ничего, кроме частого дыхания Ли. — Я объебался, да. Я сказал тебе про отца, потому что посчитал верным. Не столько потому, что ты знаешь про мать. Доволен? Что еще мне сказать, чтобы ты оттаял и дал мне, блять, поспать? Джисон готов к чему угодно, только не к резкому, сорванному с языка: — Не думаю, что ты скажешь, что не просто так переспал со мной в тот вечер. Тишина, повисшая на его плечах, невыносимая. — Чего? Губы Минхо сжимаются в полосу. Он жмурится, словно умоляя судьбу дать ему суперсилу испариться на месте. Ничего не выходит, поэтому он подрывается, садится на кровати. — Забудь. Нервный смех находит выход из дрожащего вдруг сердца. — Сомневаюсь, что получится. Секс на одну ночь, помнишь? — Я прекрасно помню, что сказал сам, — Минхо устало трет лицо ладонями. — Ты хотел правды - вот она. Ебись с ней, как хочешь. — Или с тобой, — на выдохе. Минхо оборачивается на него, и не заметив в его глазах ни капли серьезности, отворачивается обратно. — Не надо это высмеивать. Джисон хочет сказать что-то еще, но замирает на полпути, замечая, как сильно Минхо напряг плечи. Его спина была камнем, который мог сломаться и показать тонкую ветку. Хан ощущает спустившийся воздух кожей, когда, опустив голос до шелеста, зовет: — Эй, Минхо. Минхо не пытается обернуться. Лишь его голова опустилась ниже, уперлась подбородком в грудь. — Минхо? — он садится, а после и вовсе встает, чтобы обогнуть кровать и опустится рядом. Нагретое одеяло щекочет голые щиколотки. — Я не смеюсь над тобой. Руки Ли срываются, чтобы зарыться в волосы и очень больно с виду дернуть. Джисон почти кладет ладонь на чужое плечо, — до того ненормально это выглядело. — Я не должен был ничего говорить, — говорит Минхо, а Джисон незаметно сужает веки, будто каждое слово делало новую трещину на груди. — У нас договор. Похер, что со мной происходит. — Не неси чушь, — почти грубо бросает Джисон, все-таки касаясь его плеча. — Как ты представляешь дружбу с тем, чей член снова хочешь в своей заднице? Минхо выдыхает так резко, что Хан задерживает дыхание. — Дело не в сексе, Джисон. Вдохнуть не получается. Не веря, что услышал то, что Минхо хотел произнести, он усмехается. В ней не находится ни смеха, ни укола. Только растерянность. — То есть? — Ты все верно понял, — все, что Минхо говорит. Рука соскальзывает с чужого плеча. Он устремляет взгляд в окно. — Я настолько хорошо трахаюсь или? Минхо точно не смешно, когда он отвечает: — Не завышай навыки своего члена. Локти Джисона уперты в колени, когда он накрывает правой рукой глаза и словно смазывает кожу вниз, как глину, которую перегрели в ладонях. Или переборщили с водой. Или просто ударили, и будущая ваза стала похожа на рухлядь греческого театра. Он искренне хотел бы, чтобы лицо превратилось в это нечто, а не гримасу, что отобразилась на лице без его ведома. Это объясняло поведение Минхо последнее время. Но, честно говоря, у Джисона не было до этого дела, чтобы заметить, тем более указать и обдумать. Слова Ли упали, как сосулька у крыльца, и ему было бы проще, расколи лед его затылок. Джисон находит себя в том, что сгорбился не меньше, чем Минхо. Думал ли он, что хочет снова трахнуть Минхо? Определенно. Вспоминал ли их поцелуи? Да. Заходили ли его мысли глубже, чем секс? Он с ужасом обнаруживает, что да. Но это абсолютно ничего не значило. Хан справлялся с флешбэками, а Минхо мучался от них. Это разные вещи. Джисон не мог вот так дать зелёный свет тому, кто испытывал точно больше, чем он. В конце концов, он встает. Плетется в ванную, чтобы умыться, и когда возвращается, Минхо не сдвинулся ни на сантиметр. — Слушай, — говорит он вполголоса, останавливаясь перед ним. — Минхо, — тот не реагирует. Лишь грудная клетка и плечи приподнимаются от глубокого вдоха. — Посмотри на меня. И, лучше, встань. Минхо медлит, но слушается. В его глазах ни капли надежды, только злость на себя и легкий стыд, когда он встречается с ним глазами и кивает вперед. — Ну? Джисон склоняет голову, рассматривая чужое лицо. Минхо был красивым. У него были мужественные черты лица, повадки. Джисон никогда бы не допустил мысли, что он любит не только девушек, если бы не переспал с ним несколько недель назад. И он не может отрицать, что мог бы поцеловать его прямо сейчас. Но это не тот поцелуй, в котором, возможно, нуждается Минхо. Если не нуждается, то точно хотел бы, чтобы он таковым был. А Джисон не мог вложить в свое прикосновение такое чувство. Потому что оно не было таким сильным. — Я хотел сказать, — произносит он в итоге, и Ли моментально оскаливается, готовый сказать что-то грубое. — Рот закрой. Ты уже наговорил, — он ждет, пока Минхо с еще большим напряжением не сомкнет сухие губы. Взгляд задерживается невольно. Сукин сын. — Поэтому, — он вдруг сглатывает, чтобы комок в горле взмок и провалился, но проваливается только голос, — мы можем это игнорировать? — И для этого ты попросил меня встать? — сварливо отвечает Минхо. — Ну, да. — Придурок. — Ай, заткнись. Минхо прикусывает губу. — Тебе серьезно все равно на то, что я сказал? Джисон хотел бы ответить правду, но не может. — А ты хочешь, чтобы я уделил этому больше внимания? — отрицательный жест в ответ. — Ну вот. Я это проходил. Сейчас же легче? Я могу, черт возьми, наконец-то лечь на тебя и поспать? Минхо опускается на кровать. На его лице нет ни усмешки, ни улыбки, но голос мягкий: — Совсем немного. Джисон с радостным выдохом облегчения ложиться следом и устраивается на чужой груди. Минхо не стоит знать, что он просто побоялся сказать, что, возможно, тоже понемногу влюблялся. Хоть и куда позже. Минхо абсолютно точно не стоило этого знать. Ровно также, как и его голове принимать тот факт, что он правда привязался к человеку, которого так ненавидел.

...

Тело не может содержаться в морге после истечения четырнадцати дней бесплатно, поэтому Джисон оказывается на кладбище, наедине с зарытым в землю гробом, абсолютно один. Памятник, намного скуднее рядом стоящего, с неудачной фотографией. Она была сделана после того, как отец спился. Ветер трепал волосы. Сегодня Джисон был без шапки, хотя теплее на улице не стало. Она валялась у ног, пока он загипнотизировано смотрел на фотографию отца. Он не был уверен, что родственники, которые у него были знают о том, что произошло. По крайней мере, Джисон не набрал ни единого номера, чтобы пригласить их сюда, и, скорее всего, лишь в день рождения Ёсана, чуть больше, чем через три месяца, они натолкнуться на новости из его уст. Джисон не мог сказать, что их семья дружна. Их разбросало по всей стране, и каждый крутился, как мог. На самом деле, Джисон хотел быть здесь один. Потому что для него больше нет его семьи. Вся его семья под землей. В его руках нет цветов. Казалось бы, грубость, но отец ненавидел цветы. И матери никогда не дарил. Джисон стоял, сдерживая сразу два действия: начать бить кулаками перерытый снег и разрыдаться. Смотреть на могилу собственных родителей, когда тебе не исполнилось и тридцати, оказывается не столько больно, сколько страшно. Он медленно опускается на колени перед фотографией отца. — Допился, — негромко произносит он, вдруг шмыгая от влажности в носу. — Это то, чего ты добивался, да, пап? Ты ведь хотел умереть, — Джисон опускается взгляд на даты. — Всего сорок. Тебе было сорок. Но нет, ты хотел к ней. Ты хотел к маме, да? — вопросы в тишину кладбища были жалкими. Джисон не мог себе представить что-то хуже этого, но, черт подери, он хоронит второго родителя. Кем еще ему быть, если не куском дерьма? — Помнишь, ты извинялся передо мной? Вот же блять, — эмоции пересиливают его, и он плачет второй раз с его смерти. Слезы берут вверх каждый раз, стоит начать говорить вслух. Отвратительно. Злиться, все-таки, было лучше. — И ты меня прости, пап. Прости, слышишь? Я непутевый сын. Как и ты хреновый отец, — влажный всхлип походит на смешок. — Но поэтому мы и родня, да? А ты, мам, — он на коленях двигается к стоящему рядом памятнику. — Тебе хорошо? Наверное, тебе больно за меня. Прости, но я не могу ничего с собой сделать, — губы дрожат, когда он смотрит на фотографию матери, где она улыбается. — Ты такая красивая. Безумно. Самая красивая, помнишь? Я всегда тебе это говорил, — выдох, — сука. Колени насквозь пропитались холодной влагой, колени покраснели и почти не ощущались, но он так и остался сидеть, в своих слезах и соплях, как самый слабый человек на планете. Но разве тот, кто похоронил обоих родителей, может быть слабым? Джисон устроился на работу, взял кредит, оформил бумаги. Он жил. Он был здесь, на земле, а не под ней. Разве этого недостаточно, чтобы считать себя ужасно сильным? Сжимая снег между пальцев, он думает лишь о том, что жалок. Рыдая на могилах самых близких по крови людей, он испытывал лишь разрывающую сердце боль, страх и ужас, который был так громок, что отдавал в ушах. Ему было так плохо в тот вечер, что он не мог поднять себя со снега. Ему было так плохо в тот вечер, что он почти купил алкоголь. Ему было так плохо, что он дошел до квартиры Минхо раньше, чем тот успел уйти в гараж. Ли не успел даже поесть после смены, как он постучал в дверь и упал рядом. Когда Минхо открыл дверь, то обнаружил непознаваемый комок страха на полу. — Джисон? Что случилось? Хан не видел обеспокоенный взгляд Минхо. Смотря перед собой, он икнул от только закончившейся истерики и промямлил: — Его похоронили. Он плохо помнит, как Минхо волок его в квартиру, ругаясь. Зато точно помнит, как прижался к Ли, как котенок, и отказывался от еды, воды, душа. Джисон просто повис на Минхо, а тот не мог лишить его этого. Ладони Минхо гладили его по спине, пока он дрожал от зябкого холода улицы и понимания, что абсолютно открыт перед Ли сейчас. От мысли, что рядом его могло и не быть, он еще сильнее сжимает его футболку. — Я был один, — шепчет он в чужую грудь, пока Минхо продолжает гладить его по спине. Хан не в состоянии заметить, что его тело напряженно чуть больше нужного. — Только я и они. Я хотел остаться там. — Тебе не место на кладбище, — как можно мягче произносит Минхо. — Я знаю, — нос трется о чужую грудь, устраивая голову удобнее. Запах мяты въедается в мозг. — Поэтому я здесь. Минхо не спрашивает ничего больше, ни о том, что у него работа в забегаловке, ни о гараже, ни о том, что ему стоит успокоиться. Джисон теряет счет времени, кажется, что он обнимает Ли вечность. И не сказать, что ему это не нравится. Более того, когда Минхо аккуратно опускает свой подбородок на его макушку, ему неимоверно хочется думать, что перед этим он получил касание губ к волосам. Возможно, ему стоило сказать и о своих чувствах Минхо. Хотя бы намекнуть, что у этого есть шанс. Стоило. Но Джисон все еще эгоист и придурок, поэтому он принимает тепло Минхо, ту часть, что он не может скрыть, даже если бы попытался ограничить себя. — Мне нужно поесть, — негромко оповещает его Минхо. Опять же, Джисон не знает, как много времени отнял, но все равно прижимается ближе. — И тебе наверняка тоже. Отлипай. Джисон заставляет себя сделать это. Глаза слипались, но не от сонливости, а усталости. Ноги не держат, и он, шатаясь, идет за Минхо на кухню. — Я не голоден, — говорит он, когда Ли открывает небольшой холодильник. — Только чай. Минхо зыркает на него, как на самого большого лжеца, но не перечит. Когда он уже прижимается губами к кружке, и внутри не больше половины, Минхо опускается на стул напротив с тарелкой лапши. Джисон не ограничивает себя, впервые с начала своего здесь пребывания разглядывая Минхо. Он выглядит как обычно, но Хан редко мог вот так просто наблюдать за ним, не будучи при этом навязчивым. В конце концов, он отворачивается к окну, допивая свой горьковатый чай. — Фильм? — спрашивает Минхо, когда моет посуду. Джисон встаёт, держась на стол. — Фильм. Хан не выбирает, но удовлетворенно выдыхает, когда Минхо жмёт на рандомную семейную комедию. На что-то серьезнее этого у Джисона нет ресурсов. Не дай бог, попался бы триллер со смертью родителей или сценой похорон. Они устраиваются на кровати, как и всегда. Джисон нагло пользуется тем, что сегодня точно не тот день, когда Минхо стал бы отстраняться от него и играть в молчанку, поэтому не говорит ни слова, когда он кладёт голову ему на плечо. Да, Хан замечает чужое напряжение. Да, Хан понимает его причину. Да, Хан мог бы с этим что-то сделать. Но в итоге слабо улыбается очередной шутке в фильме, поглядывая на замеревшего Минхо. Как по команде, он дежурно, абсолютно пластиково улыбается, глядя на экран. Даже как-то обидно. Джисон возвращает внимание к фильму и осторожно двигается ближе. В противовес этому, с огромным, вероятно заметным нежеланием шепчет: — Ты можешь сказать нет, если это слишком. Минхо молчит пару секунд. — Я знаю. В следующий миг ладонь Ли поднимается на его плечо, притягивая настолько близко к телу, насколько то было возможно. Джисон прекрасно понимает, что это лишь следствие того, какая сегодня дата и того, что он пережил днем, но все равно радуется. Как придурок. Полностью наплевавший на чувства Минхо. На самом деле, ему стоило бы задуматься об этом и что-то с этим сделать. Он допустил кое-что похуже, чем отказ, когда Минхо признался ему в симпатии. Джисон не сказал «нет» и не сказал «да». По сути, он не сказал ни слова, которое могло бы дать чёткий ответ или намёк, и этим оставил Минхо в состоянии полной растерянности. Тяжело представить, насколько проще и сложнее одновременно ему стало. Джисон правда мудак. Честно. Но все-таки еще больше он невезучий, разбитый и глупый мудак, поэтому постепенно стекает по телу Ли, укладываясь на его животе. Фильм трубит титры, когда Минхо спрашивает: — Чего хочешь? «Тебя», — почти срывается в губ. Вот же черт. — Лежать, — отвечает он. Минхо вздыхает. — И всё? Джисон прикрывает веки, прислушиваясь к себе. Ничего путевого в мыслях нет. Разве что, желание Минхо обнять покрепче и за что-то, чего он еще не понимал, извиниться. — Лучше не в тишине. Стоит Ли потянуться к ноутбуку, как он канючит: — Не фильм. — Я выключить, — со смешком говорит Минхо, сгибаясь, чтобы все-таки закрыть все вкладки. Джисон стихает, но ровно до того момента, как тихо становится и все вокруг. Ерзает, вынуждая Минхо если не говорить, то хотя бы недовольно кряхтеть. — Ну что мне тебе рассказывать? — делает вид, что сдаётся, но Хан безжалостно ворочается. Все одеяло превращается в комок. — Джисон, твою мать. — Мою мать что? — негромко отзывается он, и Минхо тут же жалеет, что из всех ругательств сказал именно это. Джисон отмахивается, когда Ли скомкано извиняется, но памятник матери стоит перед глазами. — Расскажи о детском доме, —вдруг просит он, немигающим взглядом смотря на почти живое кладбище. Сглатывает. Горло болит. — Я не думаю, что это хорошая идея, — отзывается Минхо, а спустя секунду проговаривает чуть быстрее: — запретная зона. — Абсолютно все? — А ты станешь рассказывать о хороших моментах с семьей? Джисон открывает рот, чтобы сказать явное «нет», но осекается. Они хотели бы, чтобы он помнил и не стыдился этих воспоминаний. Их бы явно расстроило его отношение к этому. В конце концов, кому, если не Минхо? Набрав побольше воздуха в легкие, он начинает: — Да, на самом деле, — Минхо молчит, а Джисон и не ждет комментариев. — В плане, теперь да. Как будто. Ну, — он сглатывает. Говорить об этом все еще кажется странным и неправильным, поэтому нужно время, чтобы голос снова обрел силу для негромкого рассказа. — У них правда была крепкая связь. Долгое время, — уточняет он, снова упираясь в картинки перед темной комнатой. — Я видел. Когда рядом кто-то любит, это чувствуется. И когда пропадает тоже. У мамы, — пауза, — глаза горели. Папа улыбался вечно, как придурок. Я... Я скучаю по этому. Губы поджимаются, когда он все-таки это произносит. Тишина давит. — ...сильно, — на выдохе. Джисон жмурится и сдерживается от еще более откровенной речи. Ладонь Минхо, что все это время лежала на плече, перемещается на голову. Пальцы мягко перебирают волосы. — У меня нет очень теплых воспоминаний с детским домом, Джисон, — голос Минхо громче, чем его, но самым ярким кажется его прикосновение к волосам. — В нем нет любви, где бы ты ее не искал. — А воспитатели? — спрашивает он. Мизинец Минхо случайно задевает мочку его уха. — Все по-настоящему добрые люди бегут оттуда. — Почему? — Потому что это больно, — поясняет Минхо, — смотреть на детей и понимать, что их жизнь обречена. Особенно, когда у тебя есть сердце. — Это ведь стереотипы, — пытается убедить Джисон. Минхо качает головой, но он не видит. Лишь чувствует, как слишком нежно Ли перекидывает его челку назад. — Это не стереотипы, Джисон. Те, кто вырос там, страшные люди. В них нет эмпатии, понимания, что можно, а что нет. Джисон закусывает губу. — А ты? Рука Минхо замирает на его голове. Хан аккуратно поворачивается, разворачиваясь к Ли лицом. — А ты? Ты - страшный человек? Минхо не смотрит на него — куда-то выше, в темноту квартиры, на демонов в углах. Высматривает ответы в пыли у лица. Когда их взгляды встречаются, Джисон считывает неизвестную для него пустоту. Не ту, что видел раньше, но и не совершенно новую. Слегка подавленную и заинтересованную. — Ты скажи, — шероховато произносит он, и Джисон замирает взглядом на его глазах. — Страшный я человек или нет. Честность в последнее время слишком сильно тянула одеяло на себя. — Сначала - да, — уверенно говорит он, и его ладонь, до этого спокойно покоившаяся на кровати около Минхо, опускается на грудь. — Сейчас иначе. Минхо смотрит на его руку. Скулы становятся чуть чётче. Его же ладони крепко впиваются в кровать. Словно он сдерживался от касания к нему. — А сейчас как? Джисон прикрывает веки, чтобы прислушаться, как часто бьется чужое сердце. — Сейчас ты делаешь все, чтобы доказать обратное, — он делает паузу, слабо улыбаясь. — Неплохо справляешься. Когда Минхо смотрит на него, Джисон не может сдержать небольшой ухмылки. Как бы тот не принял это за издевательство. Он не успевает толком это обдумать, как Минхо осторожно кладет свою руку поверх его. Взгляд сквозит ожиданием — оттолкнет или оставит. Наверное, последнее, чего ожидает Минхо, так это того, что Хан поднимет вторую руку и положит поверх, заключая в кокон тепла. Притянет ближе, сделает то, что не должен был, чтобы не дать ложную надежду. Джисон прикрывает веки, со временем ослабляя руки и позволяя им упасть. Уходить от диалога вот так — свинство, но он не хочет объяснять то, что сделал. Тем более, что Минхо всегда легко считывал его. Не составит труда понять, что он хотел, но не смог сказать. Из-за закрытых век он не видит, каким одновременно удовлетворенным и подавленным выглядит Минхо, когда смотрит на его лицо. Ему приходится оставить спящего Джисона ненадолго, едва не заставив того проснуться, пока он перекладывал его на одну сторону кровати, чтобы выкурить на улице всю пачку сигарет. Хан даже поморщится, когда он вернется, но все равно прильнет ближе. Минхо же стиснет челюсть и подумает, что курить прямо в квартире уже не такая проблема, когда похуже нее рядом с ним прилипчивый Хан Джисон.