Хотела?

Та же база «Теней», но преображённая. В ангаре, где обычно пахло машинным маслом и порохом, теперь пахнет пиццей, дешёвым пивом и свободой. Гремит музыка, Соуп что-то горланит под гитару, Газ и Роуч устроили армрестлинг. Все немного пьяны, расслаблены после удачной миссии и перед коротким отпуском. Эстер стоит в стороне. Смотрит на это веселье, улыбается, но внутри — пусто. Слишком громко. Слишком много людей. Она незаметно отходит к огромным воротам ангара, ведущим на учебный плац, и выходит на прохладный ночной воздух. Здесь тихо. Только далёкий гул музыки и бескрайнее звёздное небо над головой. Девушка облокачивается на перила, вдыхая холодок, и закрывает глаза. Проходит минут пятнадцать. Может, тридцать. Шаги за спиной тяжёлые, уверенные. Узнаёт их даже не приходя в сознание. Сердце замирает, потом начинает биться чаще. Она не оборачивается. Его голос низкий, немного хриплый от сигарного дыма и выпитого виски. — Бегство с поля боя, солдат? Не по уставу. Он подходит и встаёт рядом, тоже облокачиваясь на перила. В руках у него два стакана. В одном — виски. В другом — её двойной эспрессо, который она полюбила. Он молча протягивает ей кофе. Без комментариев. Просто протягивает. Эстер берёт стакан. Пальцы слегка дрожат. —Спасибо... Капитан. Я просто... немного устала от шума. Прайс кивает, делает глоток виски. — Понимаю. Иногда тишина — лучшая компания. Между ними повисает неловкое молчание. Но оно уже не такое болезненное, как раньше. Оно наполнено невысказанным. Воспоминанием о его диком взгляде в том подъезде, о его пальце на её щеке. Прайс говорит не глядя на неё, обращаясь к звёздам. —Ты сегодня хорошо работала. На последнем отрезке. Хладнокровно. Я... был впечатлён. Эстер прячет улыбку в стакан с кофе.— Вы всегда помогаете, капитан. Даже когда я ошибаюсь. Он оборачивается на это. Его взгляд становится серьёзным. —Это не просто помощь. И ты это знаешь. Он отставляет стакан и поворачивается к ней полностью, его лицо освещено лунным светом. Он выглядит уставшим. По-настоящему. Не физически, а душой. —Я перегнул палку тогда. Оттолкнул. Я думал, это будет лучше. Для тебя. Для миссии. Я был не прав. Она отвечает тихо. —Вы поступили правильно. Я была... непрофессиональна. Прайс взрывается, но без злости, с какой-то горькой страстью. —К чёрту профессионализм! Речь не об этом! Речь о том, что я... — он запинается, ищет слова — ...что я видел, как ты отдалилась. И это сводило меня с ума больше, чем любая засада. Я следил за тобой. Каждый день. Спрашивал у Газа, как ты. Читал твои рапорты по десять раз. Я вёл себя как... Он не договаривает. Снова берётся за стакан, но не пьёт, а просто сжимает его. Сердце колотится где-то в горле. —Почему? Он смотрит на неё прямо. Его глаза в темноте кажутся бездонными. —Потому что когда тот ублюдок целился в тебя... я не думал о миссии. Я не думал о команде. Я думал только о том, что не могу тебя потерять. И это... это непростительная слабость для командира. Он произносит это с таким стыдом, с такой ненавистью к себе, что Эстер хочется протянуть руку и коснуться его. —Это не слабость. Прайс горько усмехается. —Нет? А как ещё это назвать? Ты стала моей ахиллесовой пятой. Моей слепой зоной. Я должен быть железным. Для всех. И для тебя в первую очередь. А я... я приношу тебе кофе. Слежу за тобой. И сейчас стою здесь и говорю то, о чём нельзя говорить. Он делает шаг ближе. Теперь их разделяют сантиметры. Прайс говорит очень тихо. —Правда в том, что твоё безразличие чуть не убило меня. А сегодня... когда я увидел, как ты улыбаешься Газу... я был готов на всё, лишь бы эта улыбка была обращена ко мне. Она замирает. Дыхание перехватывает. Эстер видит в его глазах ту самую боль, которую носила в себе всё это время. Видит борьбу. И видит правду. —Она... она и была для вас. Просто вы не смотрели. Он замирает. Его рука медленно поднимается. Он касается её щеки, повторяя то движение, что было среди пуль и пыли. На этот раз это не импульс. Это осознанный, безумно рискованный выбор. Прайс говорит шёпотом. — Грёбаная война... Из ангара доносится раскатистый хохот и крик: «Прайс! Эй, капитан, иди сюда, Соуп проиграл всё жалованье!» Он вздрагивает, как будто ошпаренный. Его рука опадает. Стена снова надвигается, но теперь в его глазах она видит не отстранённость, а мучительную досаду. Прайс вновь говорит свои командирским тоном, но в нём словно есть трещина. —Иди внутрь. Холодно. Он разворачивается и уходит, оставив Эстер одну с тёплым стаканом кофе и с революцией внутри. Они не решили ничего. Но сказали всё. И теперь всё стало ещё сложнее, ещё опаснее и ещё невыносимее.