Хотела?

Лазарет на базе. Полутемно, пахнет антисептиком. Эстер лежит на койке, пытаясь уснуть, но боль в перебинтованной руке и сбитый при падении бок не дают покоя. Задание прошло сутки назад. Врачи сказали, что всё в порядке, сотрясение и пулевое сквозное ранение плеча — это «мелочи» по их меркам. Дверь скрипит. Она думает, что это медсестра с обезболивающим, и не открывает глаза. — Я не сплю. Можно тот укол, пожалуйста...—Приглушенно просит Эстер. В ответ — тяжёлое молчание. И шаги. Не лёгкие и быстрые, как у медиков, а тяжёлые, твёрдые, знакомые до боли. Девушка резко открывает глаза. В дверном проёме, залитый светом из коридора, стоит он. Прайс. Он без бронежилета, в простой тёмной футболке, руки в потёртых штанах. Он выглядит... измотанным. Сильнее, чем после любой миссии. Его взгляд сразу находит перебинтованную руку, затем скользит по лицу, ища признаки боли. —Говорили, ранение лёгкое. «Лёгкое»... — Голос низкий, хриплый, будто он не спал всю ночь. Он с силой проводит рукой по лицу — Чёртов идиотский провал разведки. Меня там не должно было не быть. Он делает несколько шагов вглубь комнаты, останавливается у койки, не решаясь сесть. Он смотрит на Эстер так, будто проверяет, цела ли она. Весь его вид кричит о сдерживаемой, клокочущей ярости — не на неё, а на ситуацию, на себя, на весь мир. —Всё в порядке, капитан. Скоро выпишут. —Слишком слабым голосом просипела она. Внезапно его сдержанность ломается. Он резко опускается на стул у койки, и его плечи слегка ссутуливаются.—Не говори ерунды. Я читал рапорт. Рикошет от стены, падение с высоты... могло быть куда хуже. — Он замолкает, сжимая кулаки, потом разжимает их. Газ всё рассказал. Как ты их прикрывала. Глупо. Безрассудно. В его голосе нет упрёка. Есть что-то другое. Что-то, от чего по Эстер бегут мурашки. —Это была моя работа. —Твоя работа — выживать! — он почти рычит, но сразу же смягчает голос, видя, как она вздрагивает. Твоя работа — возвращаться. Живой. Он замолкает. Тишина повисает тяжёлым, но уже не неловким одеялом. Он смотрит на повязку на плече, и его взгляд становится остекленевшим, будто он снова видит тот момент. Прайс говорит очень тихо, почти шёпотом, глядя куда-то поверх койки,— Когда пришло сообщение... я был на другом конце базы. Я... я выронил кружку. — Он смотрит на Эстер, и в его глазах — та самая «непростительная слабость», о которой он говорил на балконе, —Не смог войти вчера. Думал, не выдержу и прибью того идиота-врача, который сказал, что «всё под контролем». Эстер медленно, преодолевая боль, протягивает ему свою здоровую руку. Она просто кладёт её поверх его сжатого кулака. Он замирает. —Я же сказала. Всё в порядке. Его кулак под её ладонью постепенно разжимается. Он переворачивает руку и сжимает пальцы. Его хватка твёрдая, тёплая, живая. Он держит её руку, как якорь, не дающий ему сорваться в пучину ярости и беспомощности. Голос Прайса срывается,— Так больше не делай. Пожалуйста. Это «пожалуйста» звучит от него страннее и пронзительнее любой команды или упрёка. В нём — вся его незащищённость. Вся правда. Он сидит так несколько минут, просто держа руку солдата в своей, глядя в пол. Потом медленно, нехотя, отпускает её и поднимается. Прайс становится снова капитаном, но уже с трещиной, —Выздоравливай. Принесу тебе кофе. Настоящий. Как только врачи разрешат. Он не ждёт ответа. Разворачивается и уходит. Но на этот раз, прежде чем закрыть дверь, он оборачивается и снова смотрит на Эстер. Всего на секунду. И в его взгляде — обещание. И страх. И что-то ещё, очень тёплое, что остаётся с ней в полутемной палате, заставляя боль отступать.