Хотела?

Столовая, вечер. Газ, Соуп и Роуч мирно доедают ужин, обсуждая вчерашнюю игру. В воздухе витает ожидание — они ждут, когда новичок объявит о выполненном задании. Дверь с грохотом распахивается. В проёме, залитый яростной энергией, стоит Прайс. Его лицо — маска холодной, контролируемой ярости. Он медленно, с тяжёлыми шагами входит в столовую. Разговор за столом мгновенно затихает. Прайс говорит тихо. Голос его низкий, вибрирующий от сдержанного гнева, —Встать. Ребята мгновенно вскакивают по стойке «смирно», отдавая честь. Ухмылки с их лиц испаряются. Прайс останавливается перед ними, сжимая и разжимая кулаки, —Кто из вас, гениальных тактиков, придумал это идиотское «задание»? Молчание. Газ, пытаясь сохранить остатки бравады, неуверенно ухмыляется. —Капитан, это же просто игра... Ничего такого. Мы же дали поблажку, без свидетелей. Ну, и... как оно? — Он не удерживается от намёка.— Говорят, у вас неплохо получилось. Прайс делает один стремительный шаг вперёд. Его лицо оказывается в сантиметрах от лица Газа. Прайс шипит, словно змея, —Ты хоть на секунду подумал, каково это — быть мишенью для таких шуток? Или твой череп настолько плотно заполнен мускулами, что для мыслей там не осталось места? —Сэр, мы не хотели... Ей же не пришлось ничего рассказывать. Она сама выбрала действие. Прайс резко оборачивается к нему,— Она — солдат под моим командованием! А не развлечение для вашего больного воображения! Вы поставили её в положение, где ей пришлось нарушить субординацию и... — он запинается, его голос срывается на секунду, — и пойти на унизительный для себя поступок! Вы думали об этом? Нет! Вам лишь бы посмеяться! Газ начинает говорить уже без тени улыбки, —Сэр, с вашего разрешения... если вам было неприятно, почему вы так... взвинчены? Этот вопрос повисает в воздухе. Прайс замирает. Он понимает, что его ярость выдаёт его с головой. Она несоразмерна проступку. Она не из-за нарушения субординации. Она из-за чего-то другого. Голос Прайса становится ледяным и опасным, —Потому что я — ваш командир. А вы — дисциплинированные солдаты, а не стая подростков в казарме. Ярость — потому что вы не оправдываете моих ожиданий. Всё. Он отступает на шаг, его взгляд скользит по их виноватым лицам. —Тридцать кругов. По плацу. Полная выкладка. Бегом. Если я увижу, что кто-то из вас остановился раньше, следующие два дня вы проведёте в отхожей яме с зубной щёткой. Они не заставляют себя ждать. Сломя голову выбегают из столовой, под его тяжёлым, испепеляющим взглядом. Прайс остаётся один. Он тяжело дышит, подходит к столу и с силой бьёт кулаком по столешнице. От удара дребезжит посуда. Он не злится на них. Он злится на себя. На то неподдельное, дикое чувство, которое вспыхнуло в нём в тире. На то, что он не смог его скрыть даже от себя. И теперь ему придётся иметь дело не только с ними, но и с тем, что происходит внутри него самого. А в это время Миллс сидит в своей комнате, уткнувшись лицом в подушку. Она слышит, как мимо ее окна с тяжёлым дыханием и руганью пробегают трое наказанных солдат. Она понимает, что он всё узнал. И что теперь всё стало только сложнее. Девушка не находит в себе сил пойти и сказать им, что задание выполнено. Потому что этот поцелуй перестал быть просто игрой. Для неё. И, кажется, для него тоже.