Сквозь время/A Través Del Tiempo

​Новость, которую сообщил Волан-де-Морт, вызвала у одной нервный приступ, а у другой страх. Беллатрикс начала задыхаться от начинающейся атаки, её грудь стала быстро вздыматься и опускаться, она в исступлении царапала шею. Другая девушка подумала, что та уничтожит её без магии, одними руками. Видя её такой, она вспоминала её молодую версию. Царапины не были чем-то новым, просто за 2 недели, что они были вместе, Гермионе удалось их уменьшить. ​Ей хотелось обнять её, погладить по волосам, поцеловать в лоб, напеть какую-нибудь песню, чтобы успокоить, но между ними была очень большая разница в возрасте. Когда она подумала, что старшая волшебница достанет палочку, чтобы произнести Круциатус, Белла просто опустилась на колени и заплакала. Она всегда страдала от таких приступов тревоги, когда не знала, что делать. Она хотела любой ценой подчиниться своему хозяину, она знала, что неповиновение будет означать часы непрерывных пыток, но что же ей мешало? В глубине души всё, что сказал ей её хозяин, соответствовало действительности, это было то же самое лицо, которое заботилось о ней и внимательно слушало 20 лет назад, но уже в настоящем. ​Но у неё было много вопросов: почему, почему она не могла и не хотела причинять вред, обычно любая вещь или человек, которые вызывали у неё гнев или замешательство, в итоге оказывались уничтожены. Она не хотела не повиноваться своей сути, она была безжалостной Пожирательницей Смерти, у которой никогда не было угрызений совести, но эта скованная, такая уязвимая женщина наносила ущерб разуму Беллы. ​— Ты... — только и смогла пробормотать она, слёзы начали капать из этих тёмных глаз. ​Что должна была сказать шатенка? Спрашивала ли она себя, будет ли Пожирательница Смерти мучить её до потери сознания, или она скучала по ней, или узнала её. ​— Я могу объяснить, — сказала Гермиона дрожащим голосом, но хотела хотя бы использовать свои руки перед этой сценой, либо чтобы защититься, либо чтобы схватить лицо этой женщины, по которой она тосковала, хотя та её уже не узнавала. ​— ЧТО ТЫ СО МНОЙ СДЕЛАЛА?! — Белла собиралась рухнуть, не переставая повторять этот вопрос между рыданиями и отчаянными криками в поисках ответа. Она поднялась с пола, выхватив свою изогнутую палочку. Шатенка просто закрыла глаза, боясь, что из кончика палочки вырвется красный свет, но ничего не произошло, Круцио не сработало, она ещё больше разозлилась, но колдовать снова не получалось, ведьма отбросила свою палочку подальше от себя, она оказалась обездвиженной, неспособной делать то, что ей больше всего нравилось: причинять вред. -​- Я сожалею, Белла... Я не хотела этого провоцировать... -- ХВАТИТ! ​Я хотела кричать на неё и проклинать её на всех возможных языках, даже выучить парселтанг, только чтобы проклясть её, но просто не смогла этого сделать, даже не смогла произнести «грязнокровка» — она знала только свое грязное имя, день назад она сама обнаружила в своем дневнике надпись, которая гласила: ​*Прошел месяц с тех пор, как я покинула Хогвартс, я ни с кем из своих сестер не контактирую и не скучаю по ним, но одиночество стало таким странным, как будто я здороваюсь со старой подругой, которая всегда была со мной. Те две недели, когда я чувствовала исходящее из моей груди счастье, были теми, в которые я чувствовала себя по-настоящему полной благодаря той прекрасной Гриффиндорке, гораздо меньше Гермионе БезФамилии... Эта каштанововолосая девушка с ореховыми глазами, эти маленькие губы, ее руки — моя любимая часть, и ее хорошо сложенное тело, я не забуду тебя, но я боюсь, что тьма снова овладеет мной и я перестану быть тем, кем ты меня сделала* ​Эту запись вырвали из дневника, и она носила её при себе в лиге, что была обернута вокруг ноги, где также хранился её посеребренный кинжал. Все это время она искала какой-нибудь намек на то, кто это мог быть, она представляла себе женщину её возраста, возможно, с теми же чертами лица, и молилась, чтобы она была с ней знакома. Но она не ожидала, что её «Гермиона» окажется двадцатилетней девицей, рожденной в семье маглов, все предрассудки её родителей всплыли наружу с Волан-де-Мортом, и по иронии судьбы помешанный метис велел ей вновь начать презирать нечистых и неполноценных, всех, кто не был его хозяином. ​Наконец, после этого тревожного приступа, она направилась к шатенке, схватила свой кинжал и была готова перерезать горло, как заложница и подумала, но она просто освободила её. Её запястья были сильно исцарапаны веревкой, с выражением боли и онемения она пробормотала «спасибо», всё ещё боясь. ​— Белла, позволь мне объяснить, — взмолилась она более спокойным тоном. — Пожалуйста, не называй меня так, — никто, кто видел эту сцену, не поверил бы, что эта женщина умоляет какую-то нечистую или кого-то, кто не был Волан-де-Мортом. ​Беллатриса только что опустилась на колени перед Гермионой, которая выглядела ошеломленной. Гриффиндорский инстинкт, побудивший шатенку действовать, никогда не позволял ей целовать кого-либо без обоюдного согласия, и она не была уверена, что человек, которого она собиралась поцеловать, тоже этого хочет. Эта женщина, проведшая 14 лет в Азкабане, была сумасшедшей, и её реакции были слишком внезапными. ​Снова повторив «Если ты убьешь меня, я хотя бы умру счастливой», она подошла ближе, приподняв лицо Беллы в таком выразительном надутом виде, что это привело к поцелую в пересохшие и потрескавшиеся губы ведьмы. ​Разум Слизерина метался туда-сюда, она больше не хотела и не могла быть самой смертоносной Пожирательницей Смерти, если эта шатенка поцелует её после такой путаницы и долгого времени разлуки. Её руки хотели царапать и хлестать, а рот сильно кусать, но уже не в том смысле, конечно. В конце концов она ответила на этот дрожащий поцелуй, схватив лицо девушки левой рукой, в то время как правая рука крепко сжимала кулак, заставляя ногти впиваться в ладонь – жест, который Хермиона заметила, прежде чем крепко схватить её другую руку.