Друг молчаливый расстояний премногих

Следующие за этим 14 часов ознаменовало похмелье таких масштабов, что ни у кого из них просто не оставалось выбора. Сначала они проспали завтрак, а потом предусмотрительно пропустили и обед: Алистеру не становилось лучше даже после неопределённого количества самого крепкого эрл грея, который только могли заварить, и чашки куриного супа. И Алистер не просто так боялся, что полноценный приём пищи его организм отторгнет ещё скорее, чем это произойдёт с жидкостями. Рене же лечила своё состояние чуть менее скромным образом: шеренгой из как можно более разбавленных соком лайма гимлетов и луковичками маринованного лука. Внутри семьи Рене алкоголизм и пристрастие к разного рода нездоровым предприятиям вело свою историю ещё с начала прошлого века, и только с недавнего время им удалось избавиться от большинства своих пороков — но ещё не от всех. Рене, на самом деле, переживала только за Алистера: как бы он не унаследовал от неё те же изъяны… Пышущий обычно здоровьем и жизненной силой, Алистер превратился за один день, проведённый вместе с Рене, в некоторое подобие человека: все прочие трезвые люди, только взглянув на него, видели теперь в Алистере какого-то желеобразного, мокрого и бледного обитателя глубин. — Выпей коктейля, — посоветовала ему Рене и придвинула уже в четвёртый раз подряд поднос с бокалами, — я за-ве-ря-ю тебя… Алистер отвернулся от неё и застенал. Он долго мучился и метался на простынях, пока совсем не выдохся и не застыл в одной позе с ладонью, приложенной ко лбу. Рене дождалась окончания очередного эпизода и только потом осторожно опустилась на постель рядом с Алистером. Она дала ему положить голову себе на колени, а сама молчаливо уставилась в тёмный угол каюты. — Не знаю, — произнесла она наконец, — как ты собираешься сегодня танцевать на балу… Алистер сухо захныкал, и его грудная клетка сделала пару отрывистых движений, помогая сделать большой вдох. — Какой ещё бал, какие танцы… о небо… — Гимлет ты не пьёшь, — безучастно продолжала Рене, — устрицу прерий ты не хочешь… Свежий воздух? Нет, зачем… — Я собираюсь сбежать с этого вашего бала, — пообещал ей Алистер, — и провести всю ночь с Джеймсом, вот что… Рене положила ладонь ему на лоб. Тот был на удивление холодный. Она принялась причёсывать его, пропуская сквозь пальцы его кудри — самые буйные кудри в Лондоне, так из принято было называть, когда Алистер туда возвращался. В Париже, к сожалению, он уже не мог похвастаться тем же: мужчин с красивыми волосами, не зализанными лаком, там можно было найти с лихвой. — Хорошо, — сказала Рене, — но ты только имей в виду, что я сегодня решила сделать новое модное заявление. Я приду на бал в своей розовой комбинации. — Как пожелаешь, дорогая, как пожелаешь… — пробормотал сначала Алистер, а потом открыл глаза. Рене сейчас была одета в розовую комбинацию. Алистер судорожно стал соображать, каковы будут параметры катастрофы при таком сценарии, её ширину и высоту — в особенности. Рене посидела так ещё с какое-то время. Потом она как будто очнулась, и её рука, твёрдая до недавнего момента, вдруг ощутимо вздрогнула. Алистер поднял на неё глаза и заворочался, сползая с колен. — Не думаешь ли ты о том, что она может увидеть тебя в этой комбинации? Она, — многозначительно подчёркнул Алистер нарочно ещё раз. Рене на него, конечно, не обиделась, и только тихо фыркнула. Какая, поди, чепуха… Это было лучшее средство от похмелья для Алистера — испытывать Рене и заставать её врасплох своими уколами, потому что всегда, когда Алистер так поступал, он приходил в какое-то азартное, увлечённое состояние, в котором все беды проходили сами по себе, а болезни излечивались. — Расскажи мне ещё раз… — попросил тогда Алистер, — как это было… — Думаешь, я упустила какие-то детали, когда рассказывала тебе это в третий раз? Алистера это не смутило: — Во сколько ты оцениваешь шансы, что эта загадочная незнакомка, которая тебе приснилась, скажем… во втором классе? И во сколько — в третьем? Рене закатила глаза: — Ты же знаешь, — она шутливо схватилась за одну из его особенно выдающихся прядок и потянула на себя, — что она мне не приснилась. — Но ведь пока ты не определишься с тем, как она хотя бы выглядела или во сколько примерно обходится весь её капитал, не знаю… Как я в это могу поверить? О, я ничуть не сомневаюсь, я верю в то, — горячо стал убеждать Алистер, — что ты влюбилась… Ай! Рене?! Хватит выдирать мне волосы… Словом, мне нужны подробности. Что это вообще за имя такое — Вера?.. Рене задумывалась об этом ещё до того, как это стал делать Алистер, умышленно бесчисленное количество раз. Только это она лучше всего запомнила — и её музыку. — Разве твою крестницу не зовут… Вера? — Да-да, точно, — Алистер припомнил, — это нынче популярное имя. И ещё эта, м-м-м… Эта русская актриса, которая постоянно выступает в водевилях, но делает вид, что она большая звезда? Нас с ней познакомили на вечеринке у Таппера… — Я поняла, о ком ты. — Рене его мысль тут же подхватила: они время от времени читали, что у друг друга происходило в голове. — Да, её тоже зовут Вера… Она хорошенькая. И нет, она не русская, она только притворяется. — Вот зараза. Ну, ты поняла. Странно это всё… Рене потянулась за последним бокалом с гимлетом. Алистер поморщился, потому что теперь он стал крайне чувствителен к запахам, особенно к таким кислым. — Но я предупредила, что я буду её преследовать и приходить по ночам к пианино. Если что. — Так и сказала? Рене отпила немного и утвердительно промычала под впечатлением от того, как по языку расходится джин. — Ну всё-таки расскажи мне… — Алистер выдавил столько жалости в голосе, сколько смог: — Пожалуйста, хоть в последний раз… Делать было нечего; и Рене, как всегда, ему уступила. Алистер был большой её слабостью. Каждый раз в свою историю она привносила что-то новое — только потому, что Алистеру это нравилось. — Первое, что я увидела, — начала Рене издалека, — был её силуэт… Она походила скорее на какой-то предмет, чем на человека. На ней было надето пальто, серое, из твида. И когда я говорю, что оно было гигантским, ты должен себе представить действительно гигантское пальто. Длинные рукава, вот такие плечи, отвороты тут на груди, — Рене показала на себе, как это выглядело, — в общем, всё на месте. Такое… добротное пальто, на самом деле. Алистер беззвучно рассмеялся. Скорее всего, подозревала Рене, его удивил выбор слова, которое она сама не ожидала вспомнить. — Оно доходило ей до самого пола, но там, где оно всё-таки кончалось, начиналась ночная сорочка, — прибавила Рене убаюкивающим голосом. Она чувствовала себя так, словно она рассказывает сказку ребёнку, и поэтому нежно треплет его, держа у себя на руках. — И волосы… Да, я думаю, это были волосы — распущенные, буйные, длинные… Она выглядела как прямоугольник внизу, а сверху — как нечто бесформенное и не укладывающееся даже в сознание. Поэтому у неё был такой силуэт. И да, — согласилась Рене, — я мало что рассмотрела, потому что она всё время стояла в темноте, а когда я подошла ближе, то она уже развернулась ко мне спиной. Алистер высунул нос из складок её комбинации: — Получается, на ней совсем ничего не было, кроме одежды для сна? Сорочка и пальто? Боюсь, Рене, — он весело усмехнулся, — что ты не первая, кто делает такое заявление… — Если бы ты слышал, как она играет, — сказала Рене, — ты бы сам мало обращал внимание на то, как она выглядит… Алистер был совершенно иного мнения: — Да нет, — поспорил он, — я бы только и делал, что смотрел на этого человека. В том-то и дело… — Она была вежливой. Наверное, — вспомнила Рене, — потому что она без конца называла меня мисс. Это сначала, пока она не пришла в себя после испуга… Ещё я очень боялась, что я довела её до такого состояния, что она наотрез откажется играть и убежит от меня в ужасе. Но нет, мне кажется… — Рене сжала на миг губы, превратив их в натянутую узкую полосочку. — Мне кажется, что ей даже понравилось, что я осталась… Она как-то даже посветлела после всего этого. — Но она всё равно сделала это по итогу, — заметил Алистер. — Что сделала? — Убежала от тебя. Рене замахнулась рукой, будто собиралась отогнать что-то от себя в воздухе, но потом плавно опустила её обратно. — Ах, да это она тебя испугалась. Ты гремел и чертыхался за пятерых… Алистеру охотно в это верилось. — И всё-таки, — произнёс он важно, когда у него созрел новый вопрос, — что бы ты могла сказать по её голосу? По тому, как она говорила? — Да, наверное, что-то могу сказать. Она совершенно точно американка. — Рене невозмутимо потянулась за коктейлем: от долгих бесед у неё всё там пересыхало. — Вот это да… Рене шутливо сталкивает его с колен. — А теперь тебе пора вставать. Уже скоро вечер… Остатки гимлета дрожат и бьются о края бокала, как океан разбивался о борта Сельваджи, пока они плыли, рассекая его на полной скорости. Через некоторое время Алистер был умыт и начисто выбрит; Рене выбрала для него рубашку и подходящую бабочку, чтобы её повязать, но потом Алистер всё равно передумал и снял её. У Рене кончалось терпение, и она выставила его в коридор с прощальным напутствием. Ей нужно было успеть сделать столько всего к балу, начиная с волос, которые Рене не могла оставить выпрямленными: всё внутри протестовало уж от одной мысли о том, что это вообще возможно. Она приняла ванну и закрутила ещё влажные волосы. Ей становилось с каждым часом всё беспокойнее: в конце концов, она никогда на это не решалась… Пока Рене собиралась, на кресле росла груда из выглаженных и расправленных вещей: сначала брюки в тонкую полоску, потом — всё, что необходимо для того, чтобы собрать костюм-тройку, и даже шёлковый пластрон ему в комплект. Рене долго не могла решить, какого цвета пластрон выбрать, но в конце концов она остановилась на белом, под цвет рубашки и жилета. Присев рядом с креслом на колени, она брала поочерёдно приготовленные оксфорды и стирала пылинки, которые ей не нравились, платком. Никто никогда не надевал эти оксфорды, и, кроме того, они были на несколько размеров меньше тех, что по своей ноге носил Алистер. В дверь обходительно постучали. Рене знала звук этого стука: только прислуга стучала так, чтобы люди положением повыше сумели сразу подсознательно определить, кто там. Рене неохотно поднялась с колен и неуверенной, шатающейся походкой прошествовала до двери. — Свежие полотенца, мисс. Здравствуйте. И свежее постельное бельё. Мне передали, что вам его понадобилось поменять. Вместо человека на Рене смотрели аккуратные белые стопки разных размеров, которые, чем выше они накладывались друг на друга, тем становились уже, согласно какой-то негласной пропорции. Рене внимательно смотрела на эти стопки и держалась рукой за косяк, не давая горничной пройти дальше. — Мисс? — сдавленно донеслось снова из-за горы белья и полотенец. — Это не лучшее время или.? Стопки пошатнулись и опасно накренились, как будто лайнер вдруг нарвался на что-то под водой. Но Рене твёрдо стояла на ногах — её-то ничего не качало. Бельё почти дымилось под её сосредоточенным и жестоким взглядом. Она подняла руки и схватила сразу несколько полотенец, возвышающихся на самой верхушке стопки. Слой за слоем, Рене освобождала по частям проступающую картинку: белый помятый чепчик, сдвинутый немного на лоб, туго стянутые под затылком волосы, две изумлённые дуги, смутно напоминающие брови, такие они были ровные. Рене с минуту простояла так, держа бельё в охапке, пока брови не приняли своё естественное положение и не опустились на глаза. Они, на самом деле, были не такие уж и идеальные — просто очень тяжёлые, будто тень, отброшенная нежеланной складкой. — Я войду тогда, мисс, ладно? Горничная перешагнула порог и бойко обогнула Рене мимо целящейся ей прямо под ребро дверной ручки. — Дайте-ка мне это сюда… Я быстро, честное слово. Горничная протянула навстречу руку. И Рене, только сообразив, что ей надо, отшатнулась и ещё крепче вцепилась в бельё. — Нет, — она помотала головой, — не буду. Горничная на это лишь пожала плечами. А она была горничной — в форме, как полагается, и в фартуке. — Значит, вот, чем ты занимаешься на корабле, — подвела итог Рене, решив раз и навсегда с этим покончить. Горничная отложила бельё на комод, который Рене с Алистером ещё не успели заставить, и подошла к кровати. — Значит, — отозвалась она в той же манере, — вот, в какой каюте живёте вы, мисс Рене. Она вяло запротестовала в ответ: — Нет, нет… Рене — это моё имя. Так что не называй меня так. — Как же вас стоит тогда называть? Мисс.? Рене прикусила себя за язык, чтобы не проболтаться о том, что по большому счёту она уже как две недели не мисс, а миссис, и принадлежит она теперь чужой для неё семье. — Риз-Уильямс. Убьёшься, пока выговоришь, так что не надо. — Как скажете. Можно тогда уберу вашу постель? Рене и не знала, что ответить. Она бы предпочла, чтобы она этим не занималась: Рене не очень хотела, чтобы человек, которого она успела узнать так близко — и не знать ничего о ней в той же степени, — копался в белье, на котором Алистера уже один раз вырвало. Тот его захотел поменять исключительно в эстетических целях, и чтобы весьма потрёпанный вид белого белья не напоминал больше о том, как невмоготу ему пришлось сегодня. — Дай я помогу тебе… — Рене смущённо приподняла одну подушку и начала стягивать с неё наволочку. — Ты не обязана это делать, если что. Я и сама справлюсь… Ничего более идиотского она не могла придумать. Потому что горничная должна была менять простыни, как и Рене должна была не вмешиваться. — А вы умеете? — невинно поинтересовалась она. — О, поверь, мне приходилось заправлять кровать в своей жизни. — Рене многозначительно закатила глаза и отложила подушку. — Тебя ведь зовут Вера, да? Она старалась звучать как можно более непринуждённо. — Да, мисс. Только простыни и наволочку? — Да, одеяло можно оставить как есть… Как называется эта, прости… Этот чепчик у тебя на голове? Вера остановилась и распрямилась. — Вот этот? — Она за ним было потянулась, но с удивлением не сразу нащупала его на привычном месте. — Ой… Спасибо, что сказали. Это наколка, кажется. — Странное название, — пробормотала Рене и про себя добавила, что нет, она её спросила не поэтому. Рене с большим рвением впилась руками в простынь и потянула её на себя. По большой случайности Вера решила сделать то же самое, и какую-то минуту они озадаченно пытались решить, как с этой ситуацией расправиться. — Снимай ты тогда, — скомандовала Рене в итоге, — а я постелю новые. Вера была глубоко заинтригована, но она ничего не сказала. Когда она отворачивалась от Рене или наклонялась, чтобы взбить подушки, Рене украдкой на неё начинала поглядывать и затормаживала процесс приведения постели в порядок. Но со спины Рене мало что интересного могла рассмотреть в ней, разве что ещё одну горничную — такую же, как и все остальные. Она даже скосила глаза на руки Веры: нет, вряд ли их выдавало что-то такое, что сказало бы, что она умеет играть хоть на одном музыкальном инструменте. — Я немного удивилась, — зачем-то подала голос Рене, чтобы сообщить ей очередную чушь, которую она только что придумала, лишь бы не молчать, — что на этом лайнере вообще работают женщины… Вера внимательно покачала головой и подала ей чистую простынь. Рене намеренно подхватила их чуть дальше, чем следовало, чтобы успеть к Вере прикоснуться, но та уже убрала руки. — Да, нас здесь не очень много… Человек сорок, мне кажется. Только горничные, наверное, — заметила Вера, — и личная прислуга, но я их редко вижу. Они живут в отдельных каютах. Рене начала застилать постель, накинув на неё простынь, и, боже, как же тяжело оказалось тянуться через неё и при этом держаться на ногах. Она только сейчас осознала, что они с Алистером спали на поистине широкой кровати. Вера наблюдала за её трудом и не очень-то собиралась вмешиваться. Она всё взвешивала вопрос, который ей Рене задала с минуту. — Нет, наверное, — решила она себя поправить, — в медицинском кабинете работают несколько медсестёр… Точно. Рене запыхтела: — О… ого. Медицинский кабинет? Не знала, что он тут есть… — Конечно, что вы! — Вера с напускной важностью качнула головой. — На этом лайнере есть всё, что вам только может понадобится. Эта фраза звучало настолько противоестественно. Заставляли ли их её зазубривать и повторять при каждой удобной возможности? Рене фыркнула и принялась раскладывать подушки. Кажется, с этим делом было покончено. — Могу ли я забрать посуду? Рене обернулась. Вера уже стояла с подносом на руках с расставлеными по нему пустыми бокалами и всякой мелочи вроде грязных ложек и чашек. — Нет, — сказала Рене, — не можешь. Я думала, ты со мной останешься ещё ненадолго. Вера подняла брови. Точно таким же образом, как она сделала это в последний раз: две идеальные дуги, два блестящих глаза. — Мне нужно работать, мисс, — Вера как-то даже жалостливо на неё посмотрела. — Извините. Рене сглотнула возникшую во рту волнительную сухость. Было бы так нехорошо задерживать её… — Пару минут… пару минут, ладно? Я просто тебе кое-что покажу. Я же тебе обещала… — Пока Вера не опомнилась, Рене подошла к шкафу и стала в нём копошиться. Где-то она видела этот ящик… — Тебе нужно убирать какие-то ещё каюты сегодня, да? Вера пожала плечами: — Я просто говорю, что мне делают… Не знаю. Рене покосилась на неё, но ничего не сказала. Где-то раз в несколько минут она стабильно приходила в смятение, и ей пора было уже к этому привыкнуть. — Ты садись. — Рене вылезла на миг из шкафа. — Располагайся… Мне нужно всё сперва подготовить. Вера нерешительно постояла на месте. Все кресла в каюте были заняты сваленными на них вещами, поэтому Вера, недолго думая, проверила сначала рукой матрас, а потом бережно на него присела, как будто этому краешку мог непоправимо навредить её вес. Рене увидела, что уже через минуту Вера оправилась от своей прежней робости и во всю вертела головой, рассматривая всё в каюте, как Рене делала это в первый раз, когда она попала в галерею Уффици. Но в том-то и дело, что её каюта на лайнере, предназначенная для молодожёнов или семейных пар, не могла сравниться с самым чудесным музеем во Флоренции. — На самом деле, — лукаво сказала Рене, доставая из шкафа ящик, — ты всегда можешь назвать моё имя и сказать, что я тебя попросила мне помочь с чем-то… Поэтому ты задержалась. У меня же нет своей служанки, — намекнула она, — кого я ещё попрошу о помощи, если она мне вдруг понадобится? — Я об этом подумаю, — увернулась Вера от прямого ответа, — но если вы хотите, чтобы я так сказала, мисс… — Очень. А теперь приготовься. Раздался щелчок, какие-то шуршания. Вере любопытно было, чем Рене занимается на полу, и она вытянула шею, пытаясь рассмотреть содержимое ящика получше. Шуршание не кончилось — но грянула музыка. Рене сразу вспомнила, когда она видела Веру такой напуганной. Она подскочила с кровати и стала вращать глазами, чтобы найти источник этого шума. Рене показала на ящик: — Это граммофон… Всё в порядке. Вера села на колени рядом с ней и требовательно развернула ящик к себе. Игла, пластинка, небольшая трубка, которая эту иглу на себе удерживала… — Я же пообещала тебе, что дам послушать музыку. — Рене показала: — Вот отсюда идёт звук. Вот отсюда её считывают… и идёт звук. Раньше записи все были короткие, всего несколько минут. На этой — почти девять… Вера неровно дышала. И Рене в какой-то степени понимала её: она точно так же себя чувствовала, когда переслушивала Гершвина. Но как бы она ни любила то, что происходит на этой пластинке, Вера, кажется, испытывала куда больше эмоций. Её лицо было совершенно застывшим, но при этом оно собиралось вместе и выражало какую-нибудь новую эмоцию, стоило только ещё одному инструмент вступить в оркестр и удивить её. — Сейчас будем моя любимая часть, — предупредила её Рене, — ты только не бойся… До самого конца записи они так и просидели молча на полу. Музыка кончилась, и Рене оторвала иголку от пластинки, а потом вытащила её. На Веру это произвело точно такое впечатление, на какое Рене втайне и рассчитывала. Только ещё страшнее и непредсказуемее. Вера была одновременно растрогана и разбита. — Кто это? — Она еле свела приоткрытые всё это время губы. — Джордж Гершвин, — ответила ей Рене, — один американец. Это его музыка. Представляешь, их четверо в семье, три брата и одна сестра, и все они музыканты. Она думала о том, чтобы задать Вере какой-нибудь глупый вопрос о том, понравилась ли ей эта композиция, но это было бы слишком опрометчиво. Рене и так всё видела своими глазами. Вместо этого она предложила Вере, кивнув на груду пластинок: — Хочешь что-нибудь ещё послушать? Выбирай. Я забрала с собой самые лучшие, когда уезжала. Вера запустила руки и стала перебирать выложенные перед ней пластинки: большие и чуть поменьше, в фирменных конвертах с картинками или наспех завёрнутые в обычную упаковочную бумагу. Она вытянула первую попавшуюся такую пластинку с красной этикеткой посередине, на которой был изображён щенок, заглядывающий прямо в трубу граммофона. Вера, кажется, выбрала эту пластинку наугад, но Рене сразу её узнала. — Энрико Карузо, — Рене старательно подула на неё и повернула одной из сторон к свету, чтобы получше её рассмотреть. — Боже… Сколько ей, должно быть лет… Десять? Пятнадцать? Я была совсем маленькой, когда мама отвела меня в оперу. Он выступал тогда в Ла Скала, наверное, в последний.? Да нет, — Рене нахмурилась, пытаясь припомнить, — не может быть, чтобы это был последний его сезон в Ла Скала… Вера её всё слушала и наблюдала за тем, как Рене ставит пластинку и готовит музыку к тому, чтобы она снова заиграла, — как в тот раз. — Карузо? — переспросила она. — Кто он, певец? — Когда ты послушаешь, ты сама всё поймёшь, — заявила гордо Рене. — Он самый большой в мире тенор… И таких, — сказала Рене точь-в-точь, как ей это всегда повторяла мама, — никогда не было и уже не будет после него. Некоторые ещё говорят, что если бы у Неаполя был голос, у него был был голос Карузо… но знаешь, что я думаю по этому поводу? Вера придвинулась поближе к Рене. — Я думаю, — призналась она честно, — что у Неаполя женский голос. Давай слушать… Пластинка легла на своё место, и следующие четыре минуты и двадцать восемь секунд они слушали то, как много лет назад под аккомпанемент фортепьяно пел Карузо — если не голос Неаполя, то самый прекрасный из его голосов, когда-либо существовавших. Когда запись кончилась, глаза Веры совершенно переполнились слезами. Но она не проронила ни одну из них, и сколько Рене ни смотрела, щёки её и лицо по-прежнему оставались такими же сухими, как и прежде, — потому что Вера в какой-то момент совсем перестала моргать. — Ещё, — она прошептала. — Можно ещё? Рене так Алистеру и сказала: никто не слушает музыку так, как она её умеет слушать. «Но что же это такое, — только сконфуженно пробормотал на это Алистер, когда он вернулся и неодобрительно выглянул из-за двери, — ты говорила то же самое про её музыку. Мол, никто не играет её, как играет она…» И это, сказала Рене, тоже.