Друг молчаливый расстояний премногих

Рене сначала не хотела совсем выпускать Алистера в каюту. Но он так упорно рвался туда, что Рене в какой-то момент попросту не выдержала напора, и Алистер-таки затолкал её обратно внутрь. — Нет, ну Рене, погоди, что это за нонсенс… Я же здесь живу… Рене… — не переставал он бормотать, пока Рене держала дверь и ногами преграждала дорогу. Тогда Рене попыталась не пускать его в спальню и собой загородила проход, выразительно приставив к губам палец. Алистер затих. Из спальни доносилась музыка, которую играла её виктрола. — Она сидит так уже много времени, — зашептала Рене, — и она успела послушать все пластинки, которые у меня были… Кажется, она пошла по второму кругу. Алистер к ней приблизился и подставил ухо, как будто упрашивая Рене не скупиться на подробности. — И что же? Рене обняла Алистера за плечи и вплотную притянула к себе. — Я никогда не видела, чтобы кто-то так жадно слушал музыку… — проронила она. — Пусти меня… Мне так интересно, ну, Рене… Та вцепилась в него ногтями, но Алистер совсем ничего не почувствовал из-под подкладки на своём пиджаке. — Только осторожно! Не напугай её, пожалуйста, она очень хорошо умеет это делать… Алистер горячо пообещал ей: — Конечно. Одним глазком. Снова отодвинув со своего пути Рене, он медленно стал выглядывать из-за косяка в комнату. Рене его предостерегающе тянула и дёргала сзади. В граммофоне заливалась скрипка и немного захмелевшее пианино — это был классический репертуар какого-то композитора, — а у Алистера так и бурлило, вскипая и перебрасываясь за края, его любопытство. Ему предстала картина, полная крайностей. Как будто всё, что Рене на самом деле своим рассказом стушевала и сгладила, в жизни, наоборот, ожесточилось и расцвело. Вера всё так же сидела на полу и поджимала под себя коленки: Алистер даже рассмотрел крой её чулков под юбкой. Ему показалось, что лицо Веры, к тому же, было чересчур красным, а волосы — какой-то кромешный мрак и беспорядок, и ни один пучок словно не мог усмирить их в полной мере. И, по правде говоря, в остальном внешность её было совершенно неинтересной и даже отчасти простоватой там, где она не отличалась резкостью. Может, поэтому Вера и показалось ему набором противоречий и крайностей: воображение до этого рисовало Алистеру какую-то сказочную незнакомку, застывшую на страницах журнала, но в жизни он обнаружил совсем не то. Вера не была застывшей, и она оказалась не сказкой. Рене выдернула Алистера из комнаты и снова встала перед ним. Она всеми руками упёрлась ему в грудь и беззвучно пыталась защитить Веры от вторжения. — Послушай, Рене… Только когда они отошли на безопасное расстояние, Рене готова была слушать. Алистер неуверенно протянул: — Это всё, конечно, очень мило… Ну… Она достаточно, как бы это сказать?.. Необычно выглядит. Рене засияла: — Да. Я знаю! — Интересный оттенок кожи, я имею в виду, — попробовал было зайти с другой стороны Алистер, но та была непробиваема: — А-а-а. Она просто загорелая. Алистер вскинул руки: — Ладно-ладно. Делай с ней что хочешь. Но мне бы хотелось попасть в свою спальню… Рене, ты сама этого хотела, — напомнил он, — нам нужно готовиться к этому идиотскому балу. — Нет, подожди… Она взяла его за руку и заботливо опустила вниз. — У тебя всё в порядке? — Да. — Ты всё-таки пойдёшь?.. — Да, конечно, Рене. Как я могу тебя бросить? Я подготовил почву для сегодняшнего представления, пока ты… — Алистер перевёл взгляд ей за спину. — Поняла, да? — А как ты себя чувствуешь? — Рене опять к нему интимно приблизилась. — Ты поел? Алистер в схожей манере загадочно прошептал: — Да, да, уже неплохо, но было бы ещё лучше, если… Отсутствие члена в моей жизни начинает о себе давать знать… — Он поднял брови. — А так было бы просто замечательно. — Негодяй, — только сказала ему Рене и деловито хлопнула по лацканам. — Ладно, я пойду поговорю с ней. Не вмешивайся. — Рене, Рене… постой. Он вдруг остановил её и часто-часто зашептал, что-то вспомнив. Только это стоило держать в большом секрете. — Что такое? — Говоря об этом… Немного погодя, Алистер торопливо признался: — На веранде сын господина Уилмхёрста мне строил глазки… Очень настырно. — Он сначала сказал, а потом стал осматриваться и бояться того, что кто-то станет их в четырёх стенах подслушивать. — Не сочти за наглость, но у меня почему-то есть предчувствие, что он что-то от меня хочет. Рене спрятала смешок в ладошку. — О, я не сомневаюсь. Ты на правильном пути стоишь. — Она одними губами прибавила: — К чл… — Нет, дорогая, ну… как же… — Алистер прикусил язык от умственных и речевых стараний одновременно. — Нет, я бы тебе всё рассказал, но присутствие постороннего лица в одной каюте с нами… немного… Но присутствие другого человека не просто служило Алистеру препятствием. Он чувствовал себя подавленным, и от этого он мог говорить или делать вещи, которые он сам не хотел бы говорить или делать. Потому что если Алистера начинали в чём-то ограничивать, он всегда себя вёл соответствующим образом. Чтобы помнить, зачем он это сделал, Алистер любил про себя повторять, что сбежал он не для того, чтобы его и дальше пытались в чём-то урезать и останавливать. И Рене ему пообещала то же самое: что им никогда больше ни перед кем не придётся оправдываться. Это была самая сладкая ложь, которую Алистер когда-либо слышал, и они оба лелеяли её в себе, каждый — по-своему. Алистер прихорашивался у зеркала и с попеременным успехом оттягивал нижнее веко, наблюдая за тем, как быстро цвет вернётся его кожа, когда он сделает это в очередной раз. И, пока он ждал, он чутко прислушивался. Пианист доиграл своё инструментальное произведение в энергичном темпе, и до Алистера стали доноситься тихие голоса. Но разобрать он не смог ни слова, и вместо глаз он начал мучить свой воротничок, натягивая его и отпуская в каком-то особом, дьявольском ритме. — Не могу… — призналась Рене в следующий раз, когда он её увидел. — Ну не могу я так просто… Алистер отпустил воротник. Рене стояла перед ним и виновато заламывала руки. — Я приняла, кажется, такое решение, о котором ты обязательно скажешь, что я пожалею… Но в том и дело, — тут же бросилась ему объяснять Рене, — что о таких решениях жалеешь ты, а не я, как правило. Алистер поднял руки и воздал небу ещё одну молитву — беззвучно, не раскрывая даже рта. Он часто припоминал небо, но ещё ни разу оно не ответило ему. Алистер молился об избавлении. И Алистер заклинал о том, чтобы начался шторм. Спустя пару минут он поздоровался с Верой, чтобы не показаться совсем уже грубияном, — немного суматошно, но как смог, — и прямо так и обратился к ней: — Поставь нам, пожалуйста, что-нибудь весёлое. Мы все, — распорядился он, — идём на маскарад слушать музыку. Вот, зачем Рене это нужно было.