Друг молчаливый расстояний премногих

Алистер хотел уже давно взять свои слова обратно — точнее только то, что он успел подумать, но не успел произнести вслух: она выглядела невероятно потрясающе теперь; всякая блёклость сошла на нет, обыкновенность поникла, и каждая острая черта заточена и заострена согласно всем его ожиданиям. Ещё бы: такое количество денег ни одного человека не могли бы оставить равнодушным. До того, как его обули в эти деньги, обернули со всех сторон, сбрызнули и едва коснулись на щеках, под веками, на губах. Словом, повсюду. Вера смиренно позволяла делать Рене всё, что ей только вздумается. И только граммофон не переставал звучать, а пластинка с Гершвином ставилась, наверное, всего чаще; и ещё Вера изрядно смущалась, и хотя она не заявляла об этом прямо… Что же, Вера и без этого мало что говорила, но когда её одели во всю эту красоту и окутали запахом денег, то она и вовсе перестала двигаться. Рене присела перед ней, чтобы закончить с финальными штрихами. Но ей всё было мало, и она попутно давала Вере напутствия. — Главное ничего не бойся, — приговаривала она и перебирала кольца в шкатулке, — говори любые глупости… Кроме правды. Если заврёшься, то не страшно. Мы все врём. Я вру. Никто уже сам ничего не понимает, что правда, а что вымысел… Нет, слушай, выбери сама, я что-то заболталась. — Рене насильно ей всунула в руки шкатулку. — Ты же когда-нибудь в жизни врала? Прости за идиотский вопрос, но ты не выглядишь как человек, который умеет быть изворотливым и не честным… Вера растерянно уставилась на все те украшения, что перед ней теперь лежали. Серьги, кольца, драгоценные и только из красиво изогнутого металла — она прежде смотрела на них издалека. Как будто на ревущую красками жизнь, проносящуюся мимо… — Выбирай золото, — подсказала Рене. — Мне кажется, к платью то самое. В тёплых тонах… — Мне всю жизнь приходится притворяться. Не беспокойтесь… — Вера вытащила одно колечко. — Можно это? — Да, и возьми ещё. И попробуй этот браслет надеть над локтем… Держится? Алистер позади них громко цокнул. Нужно было снова поменять пластинку, а для этого — сперва встать с кровати. Он лежал уже во всём готовый, распластанный и пёстрый, как игрушка с венецианского карнавала. — Дай я ещё чуть подкрашу тебе губы… — Рене привстала и зашарила свободной рукой по туалетному столику. — Ты всю помаду съела уже, ты в курсе? — Ой… Простите… — Да нет, не извиняйся… Слушай, а что это значит? Кем тебе приходится притворяться? Алистер поставил другую пластинку. Заиграл джаз, и Вера невольно оглянулась, чуть отвернув лицо. Рене, сомневаясь, взяла её двумя пальцами за подборок. Вера тут же понятливо вернула себя на место. — Притворяться? — переспросила она. — Да. Приоткрой чуть… да. Рене старалась не смотреть ей в глаза. Она набрала немного помады на палец и приблизилась к ней. До этого Рене всего пару раз в жизни приходилось красить кого-то, но всё равно: что сейчас, что тогда она чувствовала, что происходит что-то большое между ними… Она просто боялась, что если посмотрит на Веру, то не справится и каким-нибудь образом подведёт её. Подушечкой пальца она в нескольких местах коснулась губ Веры, а потом таким же образом оставила чуть-чуть следа на её щеках и потёрла их. Она всё-таки посмотрела. Вера с любопытством переживала это всё — ещё более странные и совершенно новые для неё ощущения. — Можно спрошу кое-что, раз уж мы.? Вера кивнула. Рене подумала: можно спрошу, доводилось ли кому-нибудь прикасаться к твоему лицу так. Ей не хотелось больше добавлять румян. У Веры уже была красивая кожа такого густого оливкового цвета, что она всё равно бы даже при большом желании не могла бы сделать её аристократически голубой и нездоровой. Румяна это только подчёркивали на ней. Любой цвет, по правде. — Если можно вообще такое спрашивать… то откуда ты? Извини заранее… — Рене виновато поджала губы. Алистер вложил в неё эту мысль, этот тревожный червячок отравы, который сам бы, может, никогда и не зародился там. У Рене есть только один способ избавиться от этой мысли, которая ей не принадлежала: спросить напрямую. — Из Нью-Йорка, — просто ответила Вера. Она ни в чём её не собиралась обвинять и даже не поняла сразу вопроса. — Нет, понятное дело, ты американка, я имею в виду… Откуда твои родители? Ты же знаешь? Даже Алистер, казалось, стих и перестал беспокойно ворочаться и вздыхать. Вера всё так же честно на неё смотрела. И Рене поэтому казалось порой, что она разговаривает с ребёнком. Дети тоже вели себя так, и стоило только завоевать их доверие, как они уже не могли от тебя отстать и хотели непременно огорошить своей простотой и праведностью. — Я родилась в Аргентине, — ответила Вера, выждав паузу, — если это то, что вы хотите узнать. Моя мама была иммигранткой… Она приехала сюда из Италии. А отец… ну… — Вера колебалась. — Я немного о нём знаю. Но Рене уже этого было достаточно — даже слишком много информации. — Италия?! Да ты брешишь. Вере, когда не знала, что ей говорят, по обыкновению смутилась. Но этот возглас скорее предназначался для Алистера: он-то всё понял. — Эй, ты слышал? Али? — Рене победно на него посмотрела. — Слышал… Ты псих. — Дай угадаю. Катания? Мессина? Вера тихо удивилась. Её глаза сверкнули, и даже Алистер заметил это. — Катандзаро, — назвала она свой город. — Ах, чёрт. Я была близко… Если ты говоришь по-итальянски, я за себя не отвечаю. Да нет, ты должна… — Почему? — Вера похлопала глазами. — Так, дамы! — Алистер издал почти оглушительный щелчок пальцами и напомнил: — Вы время видели? Нам торчать там до одиннадцати часов. Вы готовы? Вера, я вижу, уже давно доведена до совершенства и обласкана со всех сторон, давай заканчивай… Вера потупила глаза и моментально забыла о том, о чём они только что разговаривали. — Ты выходи, не жди нас. Я одеваюсь и всё, — сказала ему Рене и встала на ноги, как бы закрепляя то, что она только что ему пообещала. — Где маски? Алистер, проходя мимо, положил их на туалетный столик. — Пять минут, — предупредил он, — и я за себя не отвечаю. Я чудовище. Я в чудовищном настроении… Рене всё мимо себя прослушала, кивая ему в привычной манере: да-да, болтай там себе. — Ты такая красивая, — шепнула она восторженно Вере. — С ума сейчас сойду. — Что вы, мисс… Рене ещё раз проверила, что она ничего не забыла. Вера, почувствовав на себе этот настырный и расчётливый взгляд, с какой женщины обычно друг друга изучали, когда сталкивались в высшем свете, подняла руку и дотронулась до своей причёски, будто её там что-то озаботило. — Когда будешь среди других пассажиров, попробуй в качестве тренировки к кому-нибудь обращаться по имени… на «ты», — посоветовала ей Рене и тоже стала поправлять её волосы. Вера моментально опустила руку. Они решили её такими и оставить — распустить и разбросать по плечам. Такими длинными волосы уже никто не носил, потому что это уже много раз успело выйти из моды. Но Вера и так не вписывалась ни в какие стандарты, что Рене решила выставить это, наоборот, напоказ, а потом подчеркнуть сверху. Чтобы все, как она, точно умом тронулись. — Нет, у меня правда сердце даже немного чаще бьётся… Ну, всё. — Вам не жалко эти… — Орхидеи? — подсказала Рене. Она её украсила двумя дикими цветками, заколов их в волосы. Ни Алистер, ни Вера не могли никак приложить, где она нашла цветущие живые орхидеи на лайнере. Такая непозволительная экзотика. Для Веры ей ничего не было жалко. Хотелось сказать: это всё твоё, бери, я хочу, чтобы оно тебе принадлежало, любой цветок… Рене прикусила язык, прожевала свои бредни и сглотнула. — Поверь, ещё расцветут. Ничего страшного, — вместо этого она ей сказала. — Они долго держатся… Поможешь мне переодеться? Вера рада была, что наконец-то ей предстоит делать то, что она умела. — Конечно… — Она привстала. — Только с чем? Рене бросила быстрый взгляд в зеркало. — Не знаю… Я просто так сказала. Сейчас уже не то время, чтобы помогать кому-то одеваться. — Рене закинула ногу на стул и принялась натягивать чулки. Выйти в очень сомнительном платье — это одно дело. Но к голым ногам, верно, высший свет ещё не готов. — Пока я не забыла, если вдруг кто-то будет приставать к тебе и говорить какие-нибудь глупости вроде «я вас где-то видел» или «мы раньше встречались», ты главное не думай, что они обо всём узнали и тебя сейчас вот-вот раскроют… Рене распахнула дверь шкафа, загородившись ей от Веры, и спустила лямки комбинации с плеча. — Так говорят некоторые неоригинальные люди, — продолжила она с усмешкой, — когда хотят познакомиться. Я такое слышу в свой адрес ежедневно… И что я похожа то на звезду Голливуда, то девушку с картины какого-нибудь художника… и прочее, прочее. Рене надела под комбинацию пару своего самого ослепительного белого белья, шёлковое бра и шортики, и ловко подвязала чулки на поясе уже выученным за многие годы движением. — Вы думаете… никто правда не поймёт? Рене прикрыла дверцу шкафа. — Если вдруг кто-то что-то заподозрит… Или у тебя совсем закончатся идеи, что сказать, — Рене просунула руки через лямки, надевая свою любимую розовую комбинацию обратно. — Ой… Спасибочки, — Рене ей улыбнулась, когда Вера помогла ей расправить комбинацию. — Хочешь и для меня выбрать какие-нибудь украшения? Что-нибудь из серебра давай… В общем, если что, просто начинай болтать на итальянском. Все подумают, что ты очень большого о себе мнения и скорее всего ничего не поймут… — А вы так делаете? Рене протянула было руку, чтобы взять серёжки, которые для неё выбрала Рене. — Это ты ещё откуда взяла? — Ваша мама из Неаполя, — сказала Вера, — о которой вы так много рассказываете… Я уже догадалась. Рене спрятала довольный смешок в локте, пока она надевала серёжки. — Ты в безопасности со мной, — пообещала она. — Если хочешь, я вообще буду не отходить от тебя ни на шаг. — Спасибо, — проронила Вера, — что делаете для меня это, мисс… Я не совсем, если честно, понимаю, что всё это значит… Рене накинула на плечи шаль, подхватила сумочку и бросила взгляд на часы. Всё было готово, кажется. Ей хотелось как-то утешить Веру, но она просто не знала, как к ней подойти. Поэтому она только мягко улыбнулась ей и ободряюще кивнула: — Я пообещала тебе музыку. Я всего-навсего это обещание исполняю. — Рене повернула к ней ладонь, и Вера, верно истолковав этот жест, вложила в её свою руку. — Там будет много музыкантов… И рояль. И ещё один приглашённый гость, — Рене ей подмигнула, — о котором пока никому не нужно знать… Рене потянула её за собой за руку. И, между ними говоря, она бы её не отпускала. Может быть, только ради того, чтобы та сыграла, и Рене могла убедиться в том, что всё, что произошло вчера ночью, было не сон. А ещё — ещё Рене любила свою комбинацию за то, что из неё так легко было выбраться.

***

Начался бал, начался маскарад, и они погрузились в безумие ровно с того места, где остановились. Вера не замечала ничего из этого безумия. Она единственная из всей толпы пассажиров лайнера слушала музыку, которую играли для того, чтобы людям было весело и чтобы праздник, который они для себя придумали, никогда не кончался. Вера сливалась воедино с утончёнными узорчатыми обоями или врастала в подушки с кисточками на диване, но её украшения и золотая вышивка на груди сияли так, как сияли бриллианты и натёртые макушки господ вокруг неё, магнатов и обеспеченных членов разного рода высокопоставленных семей. Как бы ей ни хотелось, среди них ей было место. И Вера должна была его найти. Рене попивала второй по счёту гибсон и болтала со старушкой англичанкой, потому что только самые скучные люди или пожилые не танцевали сейчас. У этой старушки было ничуть не молодящее её декольте и очень милый бигль, совсем ещё щенок. Рене скорее нравилось его держать у себя на руках, чем вести разговоры с этой женщиной. — Ну что за прелесть… что за чудо, — всё ворковала Рене над щенком и приговаривала разные про него вещи, пока щенок сходил с ума от такого обилия внимания и вылизывал Рене руки, — как же хочется тебя украсть… А Али разрешит? Что думаешь? Али не разрешит… Вера нервно на неё оглядывалась, но Рене продолжала говорить с собакой, а не с ней. — Простите моё невежество, — не выдержала наконец Рене, — но можно спросить, как вы его тут выгуливаете? Вера не знала, собирается ли старушка отвечать, но она тихо произнесла: — На палубе для третьего класса. Рене всё поняла и опустила щенка на пол. — Серьёзно? Она сухо кивнула. Цветки, заколотые у Веры в волосах, даже не шевельнулись. Она знала, что старушка ничего им не ответит: она не знала, как и где выгуливают её собаку, потому что она никогда этого не делала сама. — В следующий раз, — подумала и решила сообщить ей Рене, — когда Алистер к нам подойдёт, нам придётся потанцевать вместе два или три танца… Ради приличия. Пойдёшь с нами или останешься? Вера, разумеется, не умела танцевать так, как умели делать здесь люди. — Или мы можем подойти и натворить что-нибудь в это время. У нас есть ещё… — Она поднесла к себе запястье с ремешком. — Минут двадцать, может. — Минут двадцать до чего, мисс? — Вера, пожалуйста… — Простите. Потом Рене поняла, что зря она обратила на это внимание. Их вряд ли кто-то мог услышать, и старушка уже тоже отвлеклась на других гостей. — Вот, — подала она, — выпей. — Но это уже третье шампанское будет… Вера всё равно с какой-то даже благодарностью приняла бокал. Ей хотелось пить, но в ином роде. — Выпей это, и я от тебя отстану. Трезвыми в этом цирке нельзя оставаться… Ну, — Рене себе поправила, — после этого можешь пить или не пить, как хочешь. Я не хочу, чтобы ты себя заставляла. Почему-то каждый раз, когда я настаиваю, люди перебирают и потом называют меня разными плохими именами… Может, ты хочешь что-то ещё, не шампанское? Вера хотела шампанское. Оно было каким-то удивительно жгучим и похожим на яблочный сок, и пилось оно совсем легко. — Я никогда не… — Вера осеклась, но Рене этого и не расслышала. — Давай подойдём к бару и попросим сделать нам какой-нибудь бредовый коктейль. Чтобы бармена самого вытошнило нам в… Вера ничего не понимала из того, что она говорит. Она доверчиво подала ей руку, и когда Вера встала, от сияния люстры у неё закружилась голова. Стекло окружало её повсюду — не только над головой. — Подождите… — Вера, опомнившись, потянула Рене назад. Она взяла бокал шампанского и в несколько глотков опустошила его, перевернув в себя. — Теперь всё. Можем идти. Рене на неё восхищённо смотрела. Пожилая англичанка так застыла, чуть не уронив тост в своё декольте. — А у тебя хорошо получается. — Рене подтолкнула её в нужном направлении и прижалась к ней со спины. — Нам туда, да. К стойке. Вера заворожённо шагала навстречу. Она запрокидывала время от времени глаза, чтобы разглядеть громадный купол из витражного стекла, который возвышался над ними. Всё изнутри было освещено тёплым электрическим светом, как будто это солнце, на самом деле, встав высоко над горизонтом, так сочилось вниз. Когда Вера всё-таки опускала голову, ей не становилось легче. Людей было так много, что многие просто толпились у кресел и столиков, или загораживали сцену, где играли музыканты, что им с Рене пришлось непросто. Рене еле успевала отводить её от каких-нибудь зевак или в последний момент кричать предупреждающее «подол!» или «осторожно!». Вера не была против, чтобы все эти нарядные и роскошные люди сталкивались с ней и либо неодобрительно ругались, либо рассыпались в извинениях. Ей хотелось разом объять всё, что в этом зале происходило, но одного человека для этого оказалось бы мало. — Прекрасная задумка, Маргерит, — промурлыкала Рене, задержавшись у какого-то кресла. — Продолжай в том же духе… да… Возникшая из неоткуда перед Верой женщина с важностью носила на себе платье, похожее чем-то на чешую. Вера потрясённо проводила её взглядом. — Как они делают ткань такой… блестящей? — задала она вопрос тут же вслух. Рене её услышала и пожала плечами: — Кто бы знал… Кажется, это на ней такая вышивка. Кто-то старался и ночами готовил это, чтобы она однажды смогла выгулять… Ой, генерал, это вы! — Рене хихикнула и отвлеклась. — Вы меня не узнали? — Она немедленно выставила руку для поцелуя. — Я думала, вы один из моих самых преданных поклонников… Маски, которые многие из гостей бала носили, восприняв слова «маскарад» слишком буквально, Вере кружили голову больше всего. Из-за этого ей всё время казалось, что одни и те же маски её преследуют, но это, конечно, были похожие маски лишь отдалённо похожих людей. — Я хочу вермут. Много вермута, — властным голосом произнесла Рене, стоило им только добраться до стойки. — Нет-нет, я хочу, чтобы вы смешали для меня коктейль… Вера уставилась им за спины. Бар выглядел в два раза роскошнее, чем весь зал вместе взятый: между колоннами вдоль шли стеклянные полки, и ещё больше стекла стояло на них: высокие и низкие бутылки, широкие и узкие, тёмные, с этикеткой и без, графины… Вера догадалась, что когда Рене попросит что-то для неё приготовить, ингредиенты для коктейля отправятся прямиком со стеклянных полок в хрустальный бокал для неё. — Подождите. Я передумала. Найдите мне джин, сухой джин, такой, каким его подают у нас в Лондоне… Вера, что бы ты добавила? Что тебе первое приходит на ум? Рене коснулась её смуглой руки, чтобы привлечь её внимание. — Яблочный сок, — ответила Вера. — Слышали? Джин, яблочный сок… Лилле! Умоляю, Лилле, сбрызните всё лимоном, и я буду просто счастлива… — Рене вздохнула и вытянулась вдоль стойки: — Что-то я много налегаю в последнее время на джин… Сегодня, я имею в виду, сегодня. Рене первой дала Вере попробовать то, что у них получилось. Пропорции никто из них не знал, и бармен, верно, тоже отмерял их по наитию, но это оказалось очень даже сносно. Она забрала у Веры бокал и пообещала себе, что это последний. Через минуту Рене пообещала себе ещё: может, это последний джин на сегодня. Никто не знает. Она снова встревоженно развернула к себе запястье и посмотрела на часы, протерев стекло пальцем. Алистер уже должен был их найти, но и Алистер — это не единственная забота Рене в эту минуту. — Если бы я могла пить такие вкусные напитки, какие вы мне предлагаете… — Рене повернулась на звук голоса Веры, — то я бы тоже пила, наверное, каждый день… Рене наклонила голову и рассмеялась. Она любила смеяться с наслаждением, так, чтобы прикрыть веками глаза и остаться наедине со своим смехом в приглушённом мраке. Но то ли от волнения, от которого Рене начинало мутить, то ли от большого желания ничего не пропустить Рене оставляла глаза открытыми. В её мире появилось что-то новое, за чем интересно стало наблюдать, и Рене даже не пыталась унять своего восхищения, когда Вера делала что-то, что ей совсем непристойно было делать — точно не согласно её положению, — и у неё это получалось очень обаятельно. Никто в этом зале не знал, что единственным заслуживающим здесь внимания человеком была горничная с самым большим талантом и чувством музыкального такта, а не такта морального. Вера держалась с прямой спиной и с таким видом, как будто она была уверена в том, что та делает. Это впечатление, правда, рассыпалось моментально, стоило только кому-то приблизиться к ним на непозволительно близкое расстояние, подразумевающее общение tête à tête, или заговорить иным образом, но Рене это мало волновало. — Я всё время хочу тебе что-то сказать, — призналась она и дала Вере знак, чтобы та наклонилась, — как я все слова, которые я в своей голове заранее прокрутила несколько раз, тут же забываю… Вера хотела ей что-то ответить, Рене видела. Но её лицо вдруг исказило какое-то невероятное преображение, и она резко отстранилась. Вера первой почувствовала, что какой-то джентльмен умышленно к ним направляется, сокращая расстояние между ними с каждым мгновением всё больше. Белки его глаз устремлены больше на Веру, чем на Рене, и поэтому Вера так запаниковала. Рене стиснула её ладонь, спрятав её за спину, и легонько встряхнула. — Дамы… Рене скривила губы так, чтобы только одна Вера видела: вот оно, вот оно, началось, прямо как я тебя и предупреждала. Не дождавшись, она уже привычно подала мужчине руку, позволяя ему с этой рукой делать всё, что ему заблагорассудится: покрывать поцелуями, трясти рукопожатием, брать в свою большую ручищу и пытаться Рене увести куда-то, вкладывать в эту руку что-то ещё. — Но разве мы с вами знакомы? Мы непременно должны познакомиться. Я не видел вас вчера за ужином, потому что если бы вы были там, я бы точно вас увидел… Нет, этот джентльмен ничего не мог предложить Рене, кроме своих слизских губ и комплиментов, поэтому она вежливо забрала свою руку обратно и украдкой вытерла о подол. — Нет, мы прибыли только сегодня утром, — улыбнулась ему Рене. — Опоздали на вчерашнюю посадку, представляете. Это была полная чушь, но для многих мужчин, очарованных красивыми женщинами, любые слова, которые вылетали из их рта, были чушью, и они редко даже отдавали отчёт о том, что они тоже о чём-то разговаривают. — Как это интересно, — оттарабанил он. — Томас Сашеверелл к вашим услугам. Томас Сашеверелл всё ждал, что Вера тоже как-нибудь на его появление отреагирует, но та лишь вымученно скользила взглядом где угодно, только не по его персоне. — О боже! — воскликнула Рене и обратно переманила на себя его внимание. — Какая у вас интересная фамилия. Я знаю, я знаю. Дайте догадаться. Вы, — она указала на него пальчиком, — совершенно точно тот колумнист, что составляет кроссворды для Evening Standard. Томаса Сашеверелла аж всего перекосило. Если произносить его имя вместе, то можно получить отличную скороговорку. — Да нет… — Томас уже не выглядел таким уверенным в том, что он принял правильное решение, подойдя к этим двум красоткам. — Никогда я не составлял кроссворды… И никто в моей семье… Что за вздор… Это было любимое занятие Рене — заставлять мужчин в себе сомневаться и подрывать их авторитет. Это было, к тому же, самое простое занятие: достаточно было короткого укола, чтобы их мир больше никогда не был прежним. Это Рене в совершенстве освоила за годы, проведённые с Алистером. Она опять о нём подумала и озабоченно обвела взглядом лоснящиеся макушки, шляпки и дамские перья, возвышающиеся даже над самыми высокими из пассажиров. И Рене привлекла к себе Веру, сделав для Томаса Сашеверелла вид, что хочет попить коктейля. — Ты будешь в порядке, если я отойду с ним ненадолго? Я хочу оттоптать ему все ноги. Вера сдавленно кивнула. И Рене поняла, что даже если бы она очень сильно захотела, то не выдала правду, как раз потому, что Вера не могла её останавливать. — Не знаю, что вы там говорите себе под нос, сэр, — Рене с большим сожалением отпустила руку, — но я подозреваю, что вы сюда не просто так подошли. Так позовите же отчаявшуюся женщину на танец. Я вас заклинаю. Я упаду в обморок, если немедленно не брошусь в пляс… Рене сбросила с плеча шаль так, чтобы Томасу открылся обзор на всё то, чем ей приходилось гордиться, когда она была в компании, и на лямочки нижнего белья, выглядывающего из-под комбинации. Вернулась Рене запыхавшейся и довольной: её каблучки послужили отличным оружием против вражеских туфель, и Томас сбежал раньше, чем она успела устать от его развязной манеры ограничивать её движения своим крайне замедленным и неповоротливым телом. Рядом с Верой — она с облегчением выдохнула — уже стоял самый лучший танцовщик, которого она знала, и нетерпеливо постукивал костяшками пальцев по стойке. Ритм, который он отбивал, в точности совпадал с размером играющего рэгтайма, но Алистер об этом совсем не думал. Рене не успела даже дать Алистеру понять, как она него за всё плохое и хорошее дуется. — Потом расскажу тебе. В другом месте. — Он быстро с ней переглянулся. — Иди уже, я готов. Рене успокоилась и сухо ему кивнула. — Вера, — сказала она, — я иду в каюту переодеться. Алистер с тобой за меня побудет… Зрачки Веры медленно стали расширяться. — Пожалуйста, — упавшим голосом попросила она, — можно я с вами? — Вам что угодно можно. — Алистер поймал её за локоть и развернул к себе. — Идите уже. Я пойду прослежу за тем, чтобы хаос разворачивался так, как нужно. Рене прибавила шагу; они почти вбежали в коридор, и Рене лихорадочно стала искать их каюту. Вера тоже спешила за ней, отставая всего на шаг, и всё время придерживала подол платья, как будто оно мешало ей идти. — Я немного волнуюсь, — объяснила ей Рене и пропустила Веру впереди себя, — но ты не беспокойся… Разного рода проделки — это наша сильная сторона с Алистером. Рене щёлкнула замком, запирая дверь за ними, и отбросила на кресло сумочку и скомканную в спешке шаль, которая, заскользив на пол под собственным весом, окутала всё пространство вокруг себя в серебристую дымку. — Теперь мне правда понадобится помощь с тем, чтобы ты меня одела. Нам надо поторопиться. Рене закончила говорить, спустила с плеча лямки и выступила из платья, соскользнувшего с неё вниз. Следом она избавилась от босоножек и сорвала с волос шпильку, чтобы расчесать их. — Сделай так, — сказала Рене, — чтобы когда я отсюда вышла, я выглядела как мужчина. Во рту не было больше сухо. И рукам как будто даже вернулась прежняя твёрдость. Рене сказала себе: никакого больше страха, и страх её послушался и ушёл.

***

Лоуренс Амслер был первым очевидцем того происшествия. Душа любой компании, в какую бы он ни попадал, впредь это была одна из его любимых историй: пересказывать то, как он встретился лицом к лицу с загадочным господином Икс, которые впервые спустился в высшее общество во вторую же из ночей, проведённых им на лайнере Сельваджа. Лоуренс Амслер был тем, кого принято называть новой английской интеллигенцией: он отличался тем, что так никогда и не стал писателем, и до некоторых пор пытался поразить мир своими первыми заметками. Те заметки, как им и следовало быть, оставались незамеченными на последних страницах газет. Но вместо того, чтобы выдумывать, Лоуренсу, может, стоило посмотреть на круги, в которых он вертелся, и написать что-то правдивое: про то, как рушился старый мир; про то, как рушился и его мир, новый, мир столичной богемы и чужих денег, который Лоуренс никогда не держал в руках, но которыми без зазрения совести пользовался. Этот роман или даже, скорее, зарисовка, принесла бы ему невиданный прежде успех, пускай и мимолётный; но Лоуренс об этом никогда не думал. История о таинственном пианисте, который играл только при свете луны, он каждый раз сгущал несуществующими деталями так, что она становилась приторно сладкой и почти неудобоваримой… Шёл одиннадцатый час вечера, и музыканты, прежде чем потрясти остаток бала взрывами джаза, взяли короткий перерыв. Лоуренс докладывал: они все сидели на своих местах и при своих инструментах и, на самом деле, не отдыхали, а ждали задержавшегося где-то пианиста. Коди Уайт, отвественный за скрипку, чтобы не вызвать неудовольствий, лениво играл, и его друг участливо вставил ему между зубов раскуренную сигарету. Тогда-то Лоуренс Амслер его и увидел. Его первой мыслью, конечно, было: ему нужно немедленно уступить дорогу. И Лоуренс так и поступил. Мужчина проплыл мимо — в двух шагах от того места, где на паркете стоял Лоуренс Амслер и его новообретённые приятели. Они видели его впервые и, честно, они бы не назвали его фигуру величественной и сколько-нибудь важной. Этот человек был настолько погружён в себя и настолько сосредоточен на том, что он делает, что мурашки невольно пробегали по спине. Волна прокатилась по залу. Неважно, танцевал ли ты или уплетал, пока никто не видит, жирную запечённую рыбину, — как только начинало что-то происходить, у тебя ничего не оставалось другого, кроме как поддаться общественному волнению и тоже посмотреть туда, куда другие смотрят. Мужчина направлялся прямиком к роялю, потому что это место по праву принадлежало ему одному. Луна взошла над океаном — а это значит, что началось и его время. Лоуренс рассказывал, что мужчина этот носил пенсне с большими круглыми стёклышками, которые как влитые сидели у него на носу. И когда он наклонялся над клавишами, те поблёскивали и слепили пассажиров не с меньшим рвением, чем делала это в тот вечер горящая люстра. И многие подтверждали эту часть из истории Лоуренса, что очки там и правда были, ну или пенсне, если вы так изволите; так что в эту деталь, в отличие от остальных, можно охотно верить… Говорили ещё, что волосы его были зализаны на какой-то особенно изысканный аристократический манер. Настолько гладкие, что в них можно заглянуть, как в зеркало; но, пока тот играл, волосы растрепались и стали падать ему на лоб и на глаза чувственными волнами… Говорили также, что когда это происходило и когда волосы падали ему на лоб, невозможно было в него не влюбиться. И одна женщина предпочла потерять сознание, нежели справляться с нахлынувшими на неё эмоциями. Это был породистый лоб, безусловно, английский; насколько хороши были английские чистокровные скакуны, настолько же и известны были своей родословной такие же мужчины, как и этот. Самое главное, что за ослепительными стёклышками пенсне скрывались самые тоскливые глаза, которые можно было только встретить на этом белом свете. Должно быть — на этом месте Лоуренс любил добавлять небольшую перчинку, — поэтому он и носил очки: не за свои несовершенства зрения, но за тем, чтобы спрятать свою скорбь, которыми они были подёрнуты, эти большие и чёрные глаза. Они-то его и старили, потому что пианист был, по правде, совсем ещё молодой человек, но человек, носящий в себе трагедию… Эту трагедию услышали все, когда он стал играть, придвинувшись на банкетке к роялю. Все стали свидетелем его горя — и во всех оно откликнулось. Это уже не было выдумкой какого-нибудь неудачника или фантазёра, нет: люди сами признавались, что они либо хотели броситься на колени, либо они уже тихо плакали. И ещё вот-вот, и поднялась бы истерия. Пианист, чьё имя было окутано тайной, играл. Он играл свою музыку дальше. Никто не знал, когда он закончит; но даже когда он перестал играть и встал из-за рояля, никто даже не подумал о том, чтобы нарушить тишину хлопками… Это было бы просто кощунством. Он встал и обвёл глазами свою публику. До сих пор он не проронил ни слова — и вряд ли ему нужно было объясняться. Пианист чуть наклонился в спине и протянул руку. Все увидели, что он обращался к одной из присутствующих в зале дам: она сидела к сцене всего ближе и всё это время слушала его игру. И когда он сказал это, его голос прогремел как гром посреди белого дня и вспышкой озарило помещение. Он спросил, может ли он пригласить даму на танец. Лоуренс Амслер почти вылезал из собственных штанов в попытке разглядеть, что же это была за женщина. Он только утверждал, что та в волосах носила дикие орхидеи, и что кожа её была по-волшебному лоснящейся и тёплой. Не может быть и речи о том, чтобы такая женщина не была красавицей… Пока пассажиры приходили в себя, верно угадав с моментом, улизнувший пианист забрался обратно за своё место. Кровь временно отлила от его лица и пока не обещала, что вернётся: его, скорее всего, ждал такой выговор, какое его сердце попросту могло не пережить… Но всем было немного всё равно на прежнего пианиста: тот поспешно вдарил по клавишам свои первые аккорды, и это ознаменовало для остальных музыкантов сигнал к тому, чтобы играть, наконец, джаз. Загадочная пара — ещё более загадочная, чем сам пианист и его личность, — долго кружились в танце, рассекая паркет и плотный, пьяный от музыки воздух. Кто-то клялся потом, что выбранная им девушка случайно обронила один из цветков и даже этого не заметила, и потом божился, что сохранил его себе — на удачу, а, может, и на любовь, как будто это была не орхидея, а букет невесты. Эти двое всё танцевали, пока не затерялись среди зевак и не исчезли, так что никто больше их в тот вечер не встретил. Но если толпа слушателей Лоуренса Амслера отличалась воспитанностью, то он, так уж и быть, рассказывал: их видели втроём с тем баронетом — или наследником баронета, не так важно, — и это он помог им сбежать незамеченными. Как, спросят те тогда, какой баронет? А, как жаль, что вы о нём не слышали: в своё время он закатывал роскошные вечеринки в своём поместье, расположенном в Гламоргане, и вся золотая молодёжь считала нужным туда хоть однажды съехаться… Но баронет вырос и возмужал, и решил остепениться со своей прехорошенькой женой — не она ли это, кстати, свалилась без чувств? Такая у неё впечатлительная натура… Одним словом, были ли они большие друзья? Знакомы ли? Или это всё, верно, только слухи, которые потом так любили распускать об этой ночи? Лоуренс всё сгущал краски и сгущал, без смущения оставляя на своей истории жирные кляксы. За той трагедией, может быть, стояла большая любовь, а баронет, как известно, был искусный мастер в делах сердечных… Кто так, как не он, знал, что нужно было пианисту и его возлюбленной, если это и правда была она, больше.