Друг молчаливый расстояний премногих

Это правда настолько же невыносимо, как это описывают, — такая у Рене первая мысль сразу после пробуждения. Боже, меня вырвет прямо сейчас и на месте, думает в одно и то же с ней время Алистера. Но его никак не хочет вырвать, и от этого только хуже. Облегчение, понимает он, не придёт, пока он от всего, что у него ещё внутри оставалось, не избавится. — Не может быть… — Алистеру так плохо, что у него нет сил даже разрыдаться, хотя ему очень хочется. — Я же выпил вчера всего три… или ч-четыре… господи… Рене так и не узнала, что же он вчера выпил. Она оторвала голову от матраса, и какая-то сила тут же придавила её обратно. Те вещи, что ещё не были прибиты к стене или к полу, валялись уже там, куда они смогли упасть. И если они начинали кататься и сталкиваться друг с другом, всё та же необъяснимая сила заставляла их дружно двигаться вместе. — Это качка, — выдавливает из себя Рене, — не джин… Алистер почувствовал себя, к тому же, ещё так, будто над ним издеваются. Он совершенно точно не понимал, причём тут джин. Ему было плохо — и это всё, о чём он хотел говорить. Он просыпался в таком состоянии последние два дня — и ещё до того, как они отчалили из порта, говоря по правде, — и это решительно никуда не годилось. Алистер больше не мог так жить. Ведь это хуже, чем судьба кого-нибудь обречённого. Он тоже пытается, как Рене, оторвать голову от подушки, разлепляет глаза, видит, в каком состоянии каюта, и понимает, что Рене права. Что-то и в самом деле укачивало чудовищным, просто извращённым способом — откуда-то извне. — Но почему… о-о-о, небо… Их обоих подкинуло на кровати, когда лайнер вдруг отчётливо понесло на волнах. Ещё мгновение, и они рухнули обратно. Алистер распластался во всю длину кровати и руками схватился за матрас, потому что ему показалось, что следующий такой толчок он не переживёт — и обязательно улетит куда-нибудь. — Но почему нас вчера не укачивало?! Почему не укачивало два дня назад? Что за бред… Наверное, предположила Рене, потому что они попали в шторм. И это был их первый шторм в жизни. Тяжело было угадать, что всё-таки раскачивалось: сама каюта или её содержимое, и Алистер и Рене вместе с ним. Рене беспокойно ворочается и пытается сесть. Странное ощущение преследует её, пока Рене не вспоминает, чем это может быть. На кресле висит аккуратно расправленное платье. Оно немного велико Рене, и она уже как несколько месяцев забывала заняться им и подшить в нескольких важных местах, но когда его надела Вера, все места оказались ровно там, где нужно. И вот именно оно висело теперь, бесформенное и совершенно неприглядное, если его не носил на себе человек, правильный именно для этого платья. И всё, что Рене отдала ей накануне вечером, она непременно обнаружит там в кресле. Сказка разбилась, и вот, что от неё осталось на утро: пара заколок, колец, браслеты и перчатки. Веры в каюте не было, хотя Рене отчётливо помнила, что всё должно быть с точностью до наоборот: она засыпала с Верой, а проснулась отчего-то всё равно с Алистером. Это было ещё хуже, чем качка: чувство, что, кажется, Рене подвела её. И подвела опять. Рене перевернулась на живот и подёргала Алистера за штанину. Для неё стало приятным сюрпризом, что Алистер сумел как-то переодеться в пижаму, но причём только наполовину. Но Рене о том, как ему это удалось, долго не думала. — Ты случайно не видел Веру? Алистер не пришёл в восторг от того, что она вообще что-то у него спрашивает. — Ты меня совсем не любишь, да? Я погибаю прямо перед тобой, а ты… — Нет, правда. А во сколько ты вообще вернулся? Алистер взвыл и судя по сдавленным звукам начал кусать подушку. Но ему быстро от этого занятия поплохело. — Ты думаешь, я часто на часы смотрю? Да откуда же я… Пижамы у него были все как на подбор, и ещё и халат для того, чтобы задумчиво мерить шагами комнату или чтобы сидеть за столом в своём кабинете и делать вид, что голове очень тяжело под весом всех этих славных мыслей. — Ну Али, — взмолилась Рене, — пожалуйста… Она выучила Алистера за все эти годы как свои десять пальцев — другие десять, на ногах, она видела куда реже и оттого плохо была с ними знакома, — и поэтому представляла, как это всё могло выглядеть. Алистер вваливается в каюту, на ощупь пытается разобрать, где его вещи, а где вещи Рене, надевает что-то, потом сдаётся, а потом, наконец, замертво рухает на кровать, обязательно на кого-то падает, но никому уже не разобрать так поздно ночью, что к чему. Алистер точно не из тех людей, которые будят всех другим, более изощрённым способом: включают везде свет, спускают воду в ванной комнате, шлёпают туда-обратно и взад-вперёд, усердно готовятся и выглядят как сумасшедшие. Нет, для него путь всегда был один, и этот путь обязан быть простой. — У пеня глаз болит… Похоже, что у меня фингал? — проскулил, немного погодя, Алистер. Если он не хотел или не мог чего-то рассказать, значит, всё будет без толку и тщетно. Рене даже на него не посмотрела, хотя Алистер честно перевернулся на другой бок, чтобы показать ей лицо, которое его заботило всегда куда больше, чем славные мысли о человечестве и его будущем. — Я где-то слышала, что от морской болезни помогают лимоны. Хочешь, я нам закажу парочку гимлетов? — Рене попыталась его подбодрить мыслью о том, что не всё потеряно и можно хотя бы попробовать вылечиться. — Почему все твои рецепты всегда обязательно включают в себя алкоголь… Для Рене это самой представляло большую загадку. — А ты предпочтёшь голый лимон? — Я ничего не ел нормально несколько дней, я еды хочу… и не хочу, чтобы меня… — Алистер шумно сглотнул, — так много тошнило… — Ну, может конфетки помогут? Рене вспомнила, что в порте Алистер зорко выхватил какого-то торговца всякой всячиной из толпы, потому что увидел там волшебные пилюли от морских недугов и качки. Правда Рене уже порядочно времени его за эту наивность съедала, называя эти пилюли пустышкой. — Да, пожалуй… — жалобно раздаётся голос из недр покрывал и подушек. — В кармане пиджака… в полоску, красного… Рене бросает ему на кровать коробок с чудодейственными конфетками. Алистер, слава богу, не настаивает на том, чтобы Рене собственноручно положила ему эти конфетки в рот. Проходит несколько минут; Рене только слышит, как Алистер языком перекатывает во рту конфету и как та стукается об его зубы. — Не знаю, — говорит он наконец, — мне кажется, никого в каюте не было. Ну, Веры не было, — добавляет Алистер, — я бы тогда на кровати так легко не поместился… Рене уже поняла это. Она сокрушённо свесила голову и откинулась обратно на кровать. Её тут же замутило. — А что такое? — Ну, — Рене невесело хмыкнула, — я ей предложила остаться. А утром мы бы вместе сходили, и я бы уладила все эти проблемы, которые у неё теперь будут из-за меня… — Как ты их собираешься уладить? — удивился Алистер. — Я об этом не особо думала… Да какая разница, выговор получать всё же лучше с кем-то, чем одной. Не знаю, зачем ей потребовалось уходить… Я даже боролась со сном, — призналась Рене, — и ждала, пока она уснёт первой… Краска впервые за всё утро прилила к лицу Алистера. — Я даже не знаю, как мне на это реагировать, — последовало незамедлительно и его признание, — но это фантастика. Рене не сомневалась, что ему на самом деле было много что сказать. Она взяла сама коробочку с конфетами и закинула в рот одну. У неё однажды выдались такие тяжёлые месячные, что её тошнило четыре дня кряду. Тошнота сопровождала её повсюду, а потом примешивалась к голоду, и её начинало тошнить ещё с большей силой. Этим себя Рене и успокаивала, что сейчас она по крайней мере могла лежать и чувствовать себя сносно. Оно даже ощущалось иначе и находило на неё периодами, извне. — Лучше расскажи мне, что ты вчера делал в каюте… — Рене многозначительно помолчала. — Заперевшись там. — О, ты прекрасно представляешь… Рене могла представить себе это благодаря Алистеру: он никогда не оставлял её без подробностей, даже если она его об этом не просила. Но, надо отдать ему должное, он многих вещей касался весьма деликатно, хотя и приземлённо, потому что Алистер не умел и не хотел в поэзию. Они оба видели содержимое этих скандальных книжек и впечатлёнными не остались. Две из них Алистер даже решил сохранить для потомков, потому что, по его словам, они были бесконечно ценны и, несмотря на свои недостатки и несколько преступлений против литературы, представляли собой единственные такие образцы. Они обошлись ему вместе в 8 гиней. Жизнь, говорил Алистер, следует немного отличать от литературы, потому что если прогуляться ночью по Бёрлингтону или заглянуть в Сохо, то так и с ума сойти можно с такими-то высокими ожиданиями. Грудь Алистера проделала несколько поступательных движений, и он всё-таки сознался: — Ладно, на самом деле, всё было не так интересно. Но спасибо за то, что ты не стала ломиться в каюту. Насколько Алистер любил сплетни, настолько же Рене не выносила их как концепт, но зато очень любила слушать их из уст Алистера, пропущенных сперва через мясорубку его блистательного мозга. Она подвинулась на локтях и вкрадчиво произнесла: — Что же вы делали тогда с Джеймсом? Алистер зажмурился. — Это был не Джеймс… — Он просунул руку под щёку. — А сын того американского банкира. Он это произнёс с такой интонацией, что не могло быть и речи о том, жалеет ли он об этом или не очень. Рене издала короткое понятливое «а». Кто бы мог подумать?.. — Всё закончилось ещё быстрее, чем я на это рассчитывал… — Алистер опечаленно поник всем своим видом. — Он боялся всё время, что папочка заметит его продажу. Как я понял, если он ещё раз его за этим делом застанет, он лишит его трастового фонда… — Он покачал головой: — Боже. Что это за люди. Какие у них крутятся деньги на их счетах, а они всё выдумывают какие-то оправдания. Он не стал уточнять, что если бы что-то подобное произошло с ним, его собственный отец обошёлся бы с ним просто беспощадно. Он с самого детства практиковал разные способы выбить дурь из Алистера, правда дурь иного рода. — Подожди, подожди… — Рене поняла вдруг что-то и искренне ужаснулась: — Вы это делали на кровати? Нас опять нужно менять простыни? — Что ещё значит «нам»… — Алистер стал страдать ещё больше: поморщился, искоса взглянул на неё, прикрыл глаза обратно. — Нет, до кровати мы даже не дошли. — Какой кошмар… — Согласен, — пробормотал он. — Столько возни — и ради чего… Ты вчера видела его на балу? Рене нахмурилась. — Нет. Не уверена. А что? — О, он решил одеться как лорд Фаунтлерой… Даже локоны завил себе. Не знаю, как после этого его папаша траста не лишил. — Алистер злорадно хмыкнул. — Ах, ну да, он должно быть подумал, что это такой способ высмеять англичан и английскую моду, и ничего, что так только американцы наряжаются… Иногда Алистер везде успевал, если ему это надо было: и жалостливо попросить о сострадании, и похихикать, и осчастливить Рене перечислением всех своих похождений. Она ведь всё ещё не догадывалась о том, где Алистер мог прошататься большую часть ночи. — Да уж, Али… — протянула она. — Ну что? — У тебя и вправду что-то с глазом. — Да?! Очень хорошо видно? — Если присматриваться. Он просто красный. Алистер почувствовал интуитивный порыв встать и подлететь к зеркалу, но он не был ещё готов к такому. Поэтому он просто спрятал своё лицо в ладонях и осторожно потрогал беспокоящий его глаз. — Нет, я ещё и пострадал из-за этого… этого… — Что случилось? Он не мог найтись со словами. — А… — отмахнулся он, — несчастный случай. Этот идиот не рассчитал… — Я всё-таки хочу выпить гимлет, — сказала Рене, — они тут чертовски хороши. А потом мне всё-таки придётся найти кого-то. Но Рене переоценивала свои способности, как правило, когда ещё лежала в постели. Когда она стала заказывать коктейли, стюард порекомендовал взять её мужу — потому что он был уверен, что алкоголь предназначался именно для него, — взять вместо этого виски саэур, потому что в качку он всегда пользовался большой популярностью среди американских гостей. Рене поэтому решила последовать совету человека весьма мудрого. Качка, казалось, совсем его не тревожила: по коридору, когда Рене выглянула, катались предметы обуви и чей-то багаж, но стюарду было всё нипочём. Стюард вернулся, и Рене вспомнила, что хотела спросить. Через несколько минут Алистер услышал, как Рене звала его из другой комнаты. Её голос звучал не то чтобы взволнованно, но требовательно, и Алистер знал, что Рене попросту такой голос не растрачивала. Это было что-то, не терпящее отлагательств; и это был его долг как мужа — и как друга в первую очередь. На пороге стоял всё тот же стюард. Алистер вцепился обеими руками в косяк двери; стюард ни на что не опирался и лишь почтительно убрал руки за спину, наклонил голову. — Этот человек, — сказала Рене, — пытается меня убедить в том, что это он — начальство на этом лайнере. Она говорила громче, чем обычно, потому что так по её мнению звучали недовольные люди. Алистер захлопал глазами: — В каком смысле начальство? Я уж знаком с капитаном… Стюард отклонялся ещё раз: — Если ваша супруга хочет поговорить об одной из наших горничных, она может напрямую обратиться ко мне, сэр. Вот что я подразумевал под начальством. — Я не хочу говорить о ней. Я хочу поговорить с ней, — жёстко процедила Рене, — чего здесь непонятного? Стюард вежливо покачал головой: — Боюсь, что это невозможно. Рене только оставалось всплеснуть руками. — Вы мне это повторяете уже в пятый раз! Но я хочу узнать причину! Что значит невозможно? Алистер втиснулся в разговор: — Ну, дорогая, не горячись… Правда, в чём дело? — Сэр? — Понимаете, — попробовал снова Алистер, — мой жене не помешала бы для некоторых дел своя служанка… Я, конечно, говорил ей, что это немного неправильно и мы обязательно наймём кого-нибудь в Америке… — Он развёл руками. — Но как в таком можно отказать женщине? Стюард услужливо покивал головой: — О, безусловно, сэр. Мы пришлём кого-нибудь из горничных немедленно. Могу ли я тогда идти? — Я не хочу кого-нибудь! — на выдержала Рене. — Где Вера? — Точно, — подхватил Алистер, подыгрывая ей, — где эта горничная, Вера её зовут, верно? Мы уже как-то даже привязались к ней… Стюард сначала смерил взглядом Рене, потом посмотрел на Алистера. Ради приличия он накинул на себя шёлковый халат для сна, и по воле случая это оказалось халатиком Рене, а не его собственным. — Не переживайте. Мы уже позаботились об этой проблеме… — Проблеме? — поднял Алистер брови. — Какой проблеме? — Я принял меры относительно это горничной, сэр, — с готовностью ответил ему стюард. Алистер предчувствовал очень долгий и очень мучительный для обеих сторон разговор. Зря это он так. Ведь ему стоило подчиниться Рене. — Нет, — говорит Рене, — я не понимаю, про какие меры вы говорите. Потому что их сейчас примем мы. Одевайся. А вы, — она показала на стюарда пальцам, — стойте и ждите здесь. Вы сейчас будете провожать нас к капитану этой посудины и объясняться перед ним, что происходит. Алистер опешил. Следом опешил стюард и отчётливо попятился. Но чувство долга и собственного достоинства помешало ему обратиться в бегство перед женщиной и её угрозами, насколько бы выше по положению она ни была. Рене подняла с комода тающий, ледяной виски и опустошила стакан у них на глазах, демонстративно повернувшись так, чтобы всем было видно, как она пьёт. Долго, со вкусом, делая после каждого глотка небольшую паузу, но ни разу не оторвав от стакана губ. — Полная дрянь, — сказала она в сердцах и грохнула стаканом под подносу. — Я хотела одно, а вы меня начали убеждать, что я ничего не понимаю в собственных вкусах. Это было последней каплей для стюарда. — Мэм, — стюард мямлил, понемногу обретая голос, — ради бога, объясните вам, зачем вам нужна эта горничная… Это крайне опасная особа, и это мой долг — обезопасить и вас, и остальных пассажиров до конца плавания… У Алистера во рту накопилось так много слюны — необыкновенно много, — что он даже поперхнулся. Опасность и новое увлечение его жены — эти две вещи шли вразрез с здравым смыслом. — Что она сделала? Что за чушь вы.? — Недоразумение, — прокашлявшись, обронил Алистер. Он как раз завязывал туфли. Случайно он чуть не надел туфли Рене, которые та вчера побросала и оставила как есть, но, когда он почувствовал, что нога даже не лезет, понял, что под руки ему попалось что-то не то. — Предупреждаю вас в последний раз. — Рене сдвинула брови. — Либо вы сейчас же перестаёте весь этот цирк разыгрывать и ведёте меня к Вере, либо я хочу видеть капитана. Ваше право. Стюард в отчаянии возвёл глаза к потолку, а потом уставился на Алистера. Но Алистер был последним человеком, которого стоило просить о помощи: он страдал, не понимал, что происходит, и он был так глубоко предан этой маленькой и разъярённой женщине, что все чувства стюарда, которые он испытывал в своей жизни, просто меркли на его фоне. Но стюард это понял. Он посмотрел Алистеру в глаза и, кажется, понял всего лишь толику от того, что эти глаза могли сказать в свои лучшие дни, в дни безветренной погоды и здорового десятичасового сна, которому могли предаваться только люди, не работавшие в своей жизни ни дня, и маленькие дети. Но этой толики ему хватило; стюард вздохнул. — Вера Чарлоне, — решил уточнить он совершенно поникшим голосом, — вы эту горничную имеете в виду? Никто из них и понятия не имел о том, о чём они говорили. Но Рене яростно закивала головой, и Алистер, увидев, что она делает, последовал её примеру. — Мэм, тогда скажите мне. Вы же знаете, что горничная, которую вы так хотите увидеть, украла ваши личные вещи? — Она ничего не крала, — Рене небрежно поморщилась, — я отдала ей эту накидку, сколько раз ещё можно повторять… Стюард тяжело и возмущённо задышал: — Ну, послушайте, миссис Риз… э-э-э… Пока тот вспоминал их фамилию целиком, Алистер немного даже разнервничался: — Какую накидку? Мою любимую? Он увидел, о какой накидке, скорее всего, шла речь. Рене надевала её только несколько дней назад, и это у неё очень вкусно и свежо пах воротник: немного мехом и по большей части духами. Ни одна женщина, которую Алистер знал, не носила такие духи, какими пользовалась Рене. — Ей стало холодно… — извиняюще сказала Рене и взглянула на него. Когда она так делала, Алистер даже не пытался ей в чём-то отказать. — Ты же сам видел, как я вчера была одета, а как она… — Послушайте, мистер и миссис Риз-Уилсон… — Риз-Уильямс! — Рене вспыхнула и толкнула стюарда в грудь, резко с ним сравнявшись. — Ты, бестолочь! Веди нас немедленно к Вере! Вон из моей каюты! Пошёл! Хотя удар вышел совсем слабым, и Алистер качался даже сильнее, стюард наконец-то заткнулся и растворился в проёме двери. Рене стремительно подхватила Алистера под руку и потащила его за собой по коридору. Алистер упоённо глазел на Рене и еле передвигал ногами. Вряд ли Рене была способна на что-то большое. По крайней мере, так они все думали, пока Рене не увидела Веру своим собственными глазами. Вера трудилась над огромной стиральной машиной. В прачечной было тесно, темно и пахло такой затхлостью, как будто в одно мгновение они опустились на высушенное дно океана. К потолку тяжёлыми, влажными клубами поднимался пар; лицо Веры выглядело красным и очень болезненным. Она одно за другим опрокидывала в эту адскую, кипящую машину вёдра с разогретой водой. Рене ещё не видела этого, но её ладони выглядели куда страшнее: пока кожа там была ещё разваренной и красной, не были так заметны первые набухшие волдыри. Вера обернулась, когда услышала, как за её спиной кто-то надрывно ахнул. И тогда-то Рене и увидела самое страшное, что она совсем не желала видеть на лице Веры. Алистер задыхался от горячего, спёртого воздуха. Вера безучастно переводила взгляд с одного человека на другого; она будто не узнавала их, озадаченная мыслью о том, что это всё должно значить и что эти пассажиры делают в одной прачечной с ней. А потом Вера узнала. Она выронила ведро из рук и схватилась за щёку, но было уже слишком поздно. Рене никогда в своей жизни не видела, какие следы остаются после того, как мужчина ударит женщину, но у всякого случая обязательно наступает свой первый раз. Алистер делает новый вдох, и на выдохе — на выдохе уже поздно пытаться её остановить. Рене замахивается и со всей силы влепляет стюарду звонкую, почти комичную пощёчину. Она никогда не делала и этого, но Рене решила, что пощёчины даются именно так. И, кажется, не ошиблась: эффект был произведён незамедлительный — и на всех сразу. Рене сперва отдышалась. Теперь она могла занимать всё время в этом мире: ей вряд ли кто-то осмелился после такого перечить. — Это последний твой рейс на этом лайнере, — сказала спокойно Рене. — И я уж позабочусь, — прибавила она, — чтобы это был твой последний рейс в жизни на любом корабле, какой ты только сможешь найти. Она смерила стюарда презрительным взглядом, прежде чем выйти, — и это тоже оказался последний раз, когда Рене на него смотрела. В тот же день Вера заболела.