Друг молчаливый расстояний премногих

Рене долгое время не замечала, что с Верой что-то не так. Рене некогда останавливаться; она была ослеплена своими ненавистью и местью и, вскарлимая и подпитывая в себе эти два чувства с каким-то почти экстатическим рвением, Рене нуждалась в том, чтобы дать им волю. Её худшим кошмаром было: что кто-то сможет сомневаться в ней. Худший кошмар Алистера в эту минуту: что из ходовой рубки проскользнёт наружу то, как Рене рвала и метала, подметая полами шубы помещение, которое, скорее всего, впервые в жизни вообще принимало в себя женщину. Рене была незнакомым существом из того мира, и не только рубка, но и экипаж относился к ней с опаской, настороженно: помощник капитана иногда кряхтел и возбуждённо крякал, когда голос у Рене срывался, а рулевой, хотя усердно делал вид, что пассажиров первого класса поблизости не обнаруживалось, забывал об этом, когда Рене создавала много шума и заявляла о себе с умноженными силами. Она препиралась с капитаном обо всём: и о том, что поднимать руку на женщину — это непозволительно, и о том, что с их стороны это было уже недобросовестным нарушением, что именно мужчине дозволялось распоряжаться горничными и раздавать им поручения. Алистер, быстро потеряв интерес к конфликту, прислонился к перилам. В иллюминаторах не происходило ничего, кроме тянущейся до горизонта синевы снизу и сверху в двух разных оттенках. Поэтому всё его внимание сугубо было направлено на неизвестные датчики и приборы на рубке: один аппарат, например, напоминал барабан, какой Алистер видел в казино в Венеции. И ему непременно захотелось его подёргать за рычаг и посмотреть, что из этого выйдет, если он наведёт стрелку на одну из надписей, на «ОТДАТЬ ШПРИНГ» или «ЗАДНИЙ ХОД». «Силёнок не хватит», — сказал проходящий мимо чопорный человек в форме. Алистер остался глубоко оскорблённым. Да нет, заявила Рене, по большей части — это уже не нарушение, а скандал. Представляли ли они себе, как чувствовать себя должны бедняжки, когда к ним в их личные каюты заявлялся мужчина? Нет? Рене же себе это живо представляла, и она пообещала, что все, кто в этот момент присутствовал в рубке, об этом сейчас узнают. Эти аппараты с рычагами назывались телеграфами, и они были одним из способов общения капитана с машинным отделением и прочими важными помещениями на корабле, так объяснял Алистеру один из офицеров в рубке. Ему было приятно, что кто-то из пассажиров наконец-то спрашивал не только про то, сколько именно у них работало кондитеров, пекарей, мясников и даже наборщиков текста для ежедневного обновления меню и бортовой газеты. Поэтому он даже немного увлёкся и стал рассказывать про котельный телеграф, который служил тем, что отдавал приказы дальше, из машинного отделения в собственно саму кочегарку, которая располагалась в самом низу, под всеми прочими слоями палуб… На офицере были надеты почему-то очень тугие и узкие брюки, и Алистер невольно на них начинал коситься, когда офицер переставал смотреть на него дольше, чем на три секунды. Рулевой, переговариваясь с кем-то, тихо сказал, что, судя по направлению ветра, вечером их-таки покачает на волнах. Алистер даже оторвался от рассматривания чужих брюк и поднял голову. Офицер снова привлёк его к себе и предложил показать рубку. Он повёл его к столу, где раскиданы были с деланой небрежностью разные бумаги и карты, как будто они только и ждали, замерев, своих зрителей. Алистер им понравился, и в следующий раз, когда он посмотрел на стол, все эти важные бумаги стали выглядеть даже как-то похотливо маняще. Непринуждённо подхватив на лету стакан, офицер одновременно с этим спрятал под сегодняшней сводкой едва начатый кроссворд. Алистер ничего не заметил: его вряд ли из-за спины волновали, какую грязную игру там вели руки. Рене в это время понемногу переставала наседать на капитана. Кажется, они подходили к какого-то рода консенсусу. Алистер, вспомнив, ради кого Рене здесь разрывалась, спросил у офицера, не изъявит ли он желание пройтись по прогулочной палубе: именно там они оставили Веру, посадив её на чей-то именной шезлонг с биркой. Она не очень-то горела желанием подниматься в рубку. Офицер, конечно, согласился; кроссворды решать они будут до конца плавания, а вот с приятным джентльменом поболтать возможность выпадает не каждый день. Алистер нашёл Веру на том же месте, где они её оставили. Она почти лежала, закутавшись в плед. Солнце светило на неё — удивительно тёплое солнце в такой тошнотворный день, — но Вере его как будто всё было мало. Алистер присел на краешек соседнего шезлонга, и только тогда Вера открыла глаза. — Рене уже почти закончила, — сказал ей Алистер, не дожидаясь встречного вопроса, — скоро придёт. Как ты тут? Офицер наклонился над шезлонгом. — Вы — Дж. Р. Баркер? — спросил он. — Нет, — Алистер помотал головой, — вы читаете чужую бирку. Ты замёрзла, что ли? Вера шевелила губами. Но Алистер никак не мог разобрать, двигала ли она ими просто так или издавала при этом какие-то звуки. — Сейчас Рене вернётся, — пообещал он, сжалившись, — мы все закажем чего-нибудь горячего, выпьем, и этот кошмар, слава богу, закончится. Для нас всех… Послушайте, офицер Рэтбоун, — он снова переключился, — не подскажете нам, как у вас там в флоте справляются с качкой? Офицеру Рэтбоуну даже льстило, что спустя десять минут после знакомства его просят что-то посоветовать. Только вот он искренне удивился: о какой качке вообще мог идти разговор. Для него море выглядело спокойным, а небо — ясным и сулящим только одни удовольствия. — Как качка? Что вы, — он растерянно улыбнулся, — вам она грозит только в случае очень большой непогоды… Я не знал ещё ничего прочнее и устойчивее этого судна в своей жизни! — Да вы надо мной шутите. — Почему же? — Я утром был уверен в том, что у меня похмелье, так меня тошнило. Рэтбоун медленно обвёл взглядом палубу. Тут-то его осенило, почему он так мало видел сегодня пассажиров в ресторане и на верхних палубах. — С ума сойти, — сказал он. — Так это разве качка… — Не хватайтесь, пожалуйста. Вера, — позвал её Алистер настойчиво, — ты сама как? Или ты тоже не замечаешь, как сегодня корабль трясёт? Вера опустила глаза, блуждая ими вдоль отполированных досок, которыми вымощена была палуба. Она остановилась на носках своих туфель, а потом слабо повторила вслед за Алистером: — Трясёт?.. Офицер Рэтбоун вдруг понял, к какой такой девушке Алистер обращается. Всё складывалось: и её имя, на которое девушка отозвалась, и форма горничной. — Так вот виновница всей этого суматохи? Ну и ну… Рэтбоун не то что бы осуждал кого-то, просто выражал таким образом участие. — Ага. Вера, — снова позвал её Алистер, — я только одного не пойму, ты такая бледная и впрямь из-за качки? Сколько тебе Рене дала вчера выпить, не помнишь? Вера как будто до конца не осознавала смысл слов, которые до неё долетали. Она откинулась обратно на спинку и подобрала полы пледа. — Я не пью, — сказала она только Алистеру. — Если очень уж приспичит, — стал вспоминать офицер Рэтбоун, — то матросы берут обычно в рот что-нибудь, что можно долго рассасывать… вроде сухарей. Алистер поморщился: — Ну уж какие тут сухари. Помилуйте. — А, тогда говорят, что лимоны тоже помогают. Я правда сам не знаю, что с ними делать, жевать — или так… Холодный лимонад быстро приведёт вас в чувства, мисс, — попытался подбодрить Веру офицер, — главное — это пить побольше жидкостей. — А обедать или ужинать вас с гостями отпускают? — как бы невзначай поинтересовался у него Алистер. — Вы же свободный человек, я правильно понимаю… Зачем вам рассасывать сухари… Он подоткнул плед Веры с одной стороны. Машинально ему захотелось приложить к её лбу ладонь, как это делала с ним няня в детстве или как делала это Рене, когда дурачилась, но Алистер не решился. — Знаете что, — вдруг осенило офицера, — приходите к нам сегодня на ужин в кают-компанию. Вы бы там со всеми познакомились. Кормят нас очень даже неплохо, не хуже, чем у вас в ресторане. Вот уж не солгу, если скажу, что все вам там будут рады… Алистер отвернулся, чтобы скрыть своё разочарование, проступившее у него на лице всего на несколько коротких мгновений. В радушии этому воодушевлённому офицеру было не занимать, и Алистер глубоко ценил его за этого. Если одного намёка ему было не понятно, дальше Алистер не знал, как дать Рэтбоуну понять, что он хотел бы его видеть одного, уж точно не в компании прочих усатых и бородатых людей того или иного ранга, которые только посмеиваться станут над его слабостью и наверняка попытаются споить. Это было известной истиной — то, сколько люди в море пили. И Алистер находился на расстоянии в несколько шагов от того, чтобы поравняться с ними. Он не чувствовал, что хоть когда-нибудь будет к этой новой реальности готов. — Спасибо, — говорит Алистер, покрутив на безымянном пальце кольцо, — но что-то я не в том состоянии, чтобы, гм… Ужин вдвоём — это мне больше сегодня по душе, вот так как-то. Рэтбоун с участием покивал головой, как будто и вправду представлял, каково ему пришлось в это утро. В отличие от Алистера, он не был женат, а это значило, что вряд ли ему когда-то приходилось свою бесценную супругу разнимать, позабыв про всякое своё недомогание. Понять его сейчас могла в полной мере только Вера, потому что для неё утро выдалось ещё более кошмарным. Когда Вера подвергала этот мир своему взгляду, он казался Алистеру таким остекленевшим, как будто принадлежал уже мертвецу. Надо не забыть передать Рене, подумал тот тогда, что не мешало бы показать Веру доктору. Офицер Рэтбоун снова начал разглагольствовать о том, какие интересные вещи у них происходили в кают-компании. О лайнере он трепался так много, что Алистер с большим сожалением начал подозревать о том, что у офицера в узких брюках, по-видимому, не было никакой личной жизни, кроме этой. Он наклоняется поближе к Вере и немного сбавляет голос: — Ты ничего не хочешь мне… ну, сказать? Ничего ведь не в порядке. — Вера прячет лицо от солнца, заслоняясь от него рукой. — Почему ты молчишь тогда? Алистер сказал это, а сам подумал, о чём заговорит офицер Рэтбоун, если запустить руку в эти его штаны. Будет очень смешно, если о том же самом. Тут-то Рене и появилась на палубе: сияюще, отрывисто и совсем не с той стороны, откуда её ждали. Она приземляется на шезлонг по правую руку от Веры, пока Алистер сидит у её левой, и так кольцо замыкается. Вера вздрагивает, широко распахнув глаза, потому что чувствует кого-то рядом. Вера боится даже пошелохнуться, но к её счастью Рене не из тех людей, что станут томить. Стоит только ей услышать знакомый голос, как Вера опускает плечи и подаётся обратно назад, к спинке своего шезлонга. — После расследования Смайлза пинками вытолкают в первом же порту, — злорадно пообещала Рене, — или я его собственноручно за борт брошу. — Желательно делать это с юта, — неожиданно жарко поддержал это предложение офицер Рэтбоун, — так выживаемость будет куда ниже. Там находятся пропеллеры, — коротко пояснил он, когда Рене на него неодобрительно уставилась. На бирке, висевшей на шезлонге Веры, можно было прочитать «Собственность г-на С. С. О’Локлина», а на бирке Рене — «Собственность г-жи А. К. О’Локлин». — Что ещё раз, простите, такое ют? — Алистер сделал вид, что слышал это слово когда-то раньше, а сам губами беззвучно стал складывать в слоги что-то такое, что предназначалось только для Рене. Возможно, это было «помоги». Возможно, это было «я забыл побриться сегодня утром, и угадай, кто виноват в этом». Рене на Алистера не смотрела, и она не умела читать по губам. — Вы кто ещё такой? — Она хищно прищурилась, но вряд ли первое впечатление, которое производил офицер Рэтбоун, могло оказаться хоть сколько-нибудь небезопасным. — Если позволите, мы поболтаем с вами о том, как совершить убийство, попозже, ладно?.. Вера… Вера откликнулась на звук её голоса. Это — это совсем не то же самое, подумал Алистер. Его чары едва ли могли действовать должным образом на всех людей, и там, где они не справлялись, на помощь всегда приходила сила этого голоса: цепкого, когда нужно, и бессердечного, а когда нужно — совершенно человеческого, тёплого голоса. Вера прислушивалась к Рене. Но даже когда Рене вытащила из-под пледа её ладони, чтобы повернуть их к свету, Вера всё равно не была в состоянии что-либо вымолвить. Рене догадывалась, что боль к этому моменту уже должна стихнуть, но она всё равно не могла оставить это так, как есть. Ведь зачем терпеть боль, если можно от неё избавиться, — если не моментально, то хотя бы сократить… Жаль только, промелькнуло у Алистера на миг в голове, что ему никогда не удастся услышать, каким станет волшебный голос Рене, когда она решит кого-то преданно и беспрекословно полюбить. Но не так, как она любила Алистера; эта их любовь, совсем не жгучая и уравновешенная, была известна ему вдоль и поперёк. — Если можно, мисс, — Вера возвращает руки обратно на колени, — я бы предпочла здесь остаться. Офицер Рэтбоун совершенно точно уверен, что горничная находилась в состоянии шока. Три года назад он помог забрать пассажиров с столкнувшегося парохода в Северном море; так вот, большинство женщин выглядели именно так… Стоял февраль месяц, и название моря говорило само за себя, так что несложно было догадаться, как они вдобавок себя чувствовали, бедняжки, пережив первое в их жизни пароходокрушение. — Не несите чушь, — сказала Рене. — Никогда не слышал, чтобы пароходы сталкивались и тонули, — ахнул Алистер, — как занимательно, мамочки… — Ты точно ничего не хочешь поесть? Тебе нужно поесть, — Рене уже не знала, какой предлог выдумать: — Мы ничего с утра не ели сами… — И выпить тоже надо, — горячо поддержал Алистер, а потом стушевался: — Ну, чай… — Вот что, — не унимался офицер Рэтбоун, — советую вам старый добрый грог тогда. Всем морякам, хочешь или не хочешь, его раньше приходилось выпивать, чтобы не простудиться и сохранить при себе все зубы… Вера повторила, что она не хочет вставать. Рене снова нашла под пледом её ладони и терпеливо стала что-то колдовать и нашёптывать. — Ну, — Алистер по-залихватски пожал руку Рэтбоуну, чтобы отвести его внимание, — заглянете на огонёк сегодня часиков в семь? Я предупрежу метрдотеля, что я вас жду. Он меня хорошо теперь знает в лицо… — И Алистер подмигнул ему. — Конечно. До свидания. Рукопожатие вышло таким нервным, что трудно было уже определить, кто кому подражал больше. Алистер никак не отпускал руку офицера, потому что он всё пытался вспомнить то, что он ещё хотел ему сказать. Напомнить о том, как его зовут? Нет, это явно лишнее… За своей спиной Алистер слышит сдавленный вскрик. Голос Рене больше не плетёт своей древней магии, не пытается обмануть, и Алистер почти примерзает к своему месту. Офицер Рэтбоун реагирует первым и срывается, чтобы помочь. Когда Алистер видит, а видит он слишком поздно, Вера лежит на палубе. Плед, распростёртый под её спиной, начинается здесь, а заканчивается — там, где Рене упирается в доски коленями и весь вес переносит на то, чтобы оторвать Веру от земли хоть на пару дюймов. Всё это время Алистер на самом деле пытался поведать офицеру Рэтбоуну о том, что он никогда ещё не видел, чтобы человек упал в обморок по-настоящему; так что, выходит, что ваша жизнь куда более настоящая, чем эта?