Друг молчаливый расстояний премногих

Вера никому не рассказывала о том, как она научилась играть с закрытыми глазами. Потому что чем бы ты ни делился с другим человеком, что-то обязательно ускользает от твоего внимания и возвращается уже тогда, когда ты совсем один, как сейчас это было: Вера играет музыку в своей голове, не пошевелив при этом и пальцем. Клавиши зажигаются в её голове, чёрные и белые, и силой мысли Вера нажимает на них так, как бы это она сделала в жизни. Но Вера сейчас была не совсем жива, чтобы найти и сесть за настоящее пианино, поэтому она выбирает музыку такой, какая она есть. Она давно уже чувствует, что скользит в липком мраке; иногда её вдруг подбрасывало, и Вере почти удавалось вынырнуть отсюда: она разлепляла глаза, видела перед собой свет, отворачивалась и закрывала их, чтобы снова рухнуть обратно. Вера точно знала, что Рене ждала её где-то посреди этого света, но пока она не была готова к тому, чтобы встретить её. Вера решила, что обязательно скажет ей, когда поправится: спасибо за то, что меня выслушала, но тебе, кажется, придётся послушать ещё. Вера очень надеялась, что однажды она сможет рассказать Рене о той части истории, где она впервые встретила её: далеко в трюме, во влажной темноте, почти — наедине друг с другом. Вера заслоняла тогда лицо рукой и в ужасе пятилась, и в голове тогда пульсировала лишь одна мысль — бежать что есть дури, и эта мысль, как если бы у неё была своя мелодия, звучала так, как будто кто-то приложился всей ладонью по клавишам. Один раз, другой. И это тоже своего рода музыка. Когда Дон бывал в отъезде по делам, Вера с таким же остервенением, в полную силу раздавала пощёчины и оплеухи его самому приличному и дорогому фортепиано. Любой бы сошёл с ума от этих звуков и скорее набросился на Веру, чем позволил делать ей это, но некому было слушать эти звуки или пытаться её остановить. Вера — вот, кто здесь сумасшедший. Дон именно это и любил повторять ей. Ты не нормальная женщина. Если бы я только знал — я никогда бы не подобрал тебя с улицы. Вера поскорее отогнала от себя это воспоминание. Ей нечего было бояться теперь. Она снова стояла у пирсов и смотрела на вывеску клуба Джеки, благодарная тому, что её жизнь в Нижнем Ист-Сайде складывалась именно так. Но то пианино, то пианино, которое стояло в трюме… Вера помотала головой, и с первым вздохом чернота стала пробираться ей в ноздри и капать в горло. Что-то было такое в звучании этого пианино, что Вера не могла просто так забыть. Вот Фрэнсис кладёт ей на плечо руку и по-хозяйски останавливает Веру, когда та хочет сбежать вниз по лестнице. «Ты знаешь вообще, что ты никому не обязана работать каждую ночь?» Вера не воспринимала это как работу. Она работала всю жизнь, но нет — это было другое. «Когда в последний раз ты устраивала себе выходной? Пойдём со мной сегодня вечером. Я собираюсь наведаться к друзьям в Харлем. Хочешь со мной?» Так просто дела свершались в мире Фрэнсис. Достаточно просто поставить Джеки перед фактом, и всё равно, какие гадости та про не скажет. Вера, конечно, не работала каждую ночь. По средам и четвергам они бывали частенько закрыты, потому что это были дни, когда мало кто к ним жаловал. Или внизу подавали просто напитки, и «Мечта Джеки» открывалась для нескольких человек, но ничего дальше этих напитков не заходило. Вера иногда спускалась в такие дни и всё равно спрашивала, что бы им хотелось послушать. А даже если не спрашивала, то просто играла, и те несколько человек, опрокидывая в себя стаканы, с благодарностью слушали её и довольно покачивали телами, когда им казалось, что они попадают в такт. Потому что музыка — это отличное лекарство от одиночества. «Я имею в виду, — рука Фрэнсис неожиданно перемещалась на локоть Веры, — если ты хочешь узнать, что такое джаз. То тебе нужно пойти со мной сегодня». Вере не нужно было повторять дважды. Она слишком легко вверяла себя людям и почти никогда не говорила «нет». Слова, которыми выражают согласие или отказ, почти полностью отсутствовали по какой-то причине в лексиконе Веры. Она призналась, что с удовольствием сделала бы это. Но у неё вряд ли найдутся средства сейчас, чтобы себе такое позволить. Сколько Вера должна будет заплатить? Одним словом, много ли с неё спросят, если Вера согласится на это? Лицо Фрэнсис стремительно менялось. И ей потребовалось время на то, чтобы Веру порядочно расспросить о том, куда она свои деньги девает, потому что уж Фрэнсис точно видела, что никуда. Пока Вера ей объясняла, что она деньги не получала и ниоткуда не брала их, рука Фрэнсис крепко держала её под локтем хваткой, какой обычно проверяют пульс. Фрэнсис пришла в состояние почти блаженной для неё ярости. Она не кричала, она не била стену, не топала ногой, не бросалась на случайные предметы и даже не собиралась никому навредить. Такую ярость называют животной; нет, её ярость зарождалась внутри и опускалась низко над горизонтом, как грозовая туча, и все силы и жизненная энергия Фрэнсис уходили на то, чтобы усмирить эту бурю. Кровь отливала от её лица, Фрэнсис медленно отворачивалась, хватка слабела. Вера только смотрела ей вслед, как она удаляется. В тот же день она получила свою первую зарплату. До того, пока не вмешалась Фрэнсис, Вера видела из денег лишь редкие подачки Джеки и то, что гости иногда оставляли ей, как чаевые. Итак, Вера получила свою зарплату, и теперь Фрэнсис могла показать ей два своих любимых места в Харлеме: зал «Савойя» на Ленокс-авеню, между 140-й и 141-й улицами, где танцующие пары задавали пульс всего города, и после «Савойи» — весь Свинг-стрит целиком без какого-то определённого места, со всеми его ночными клубами и ресторанами: только что открывшийся «У Тилли», «Гнездо» и ещё несколько громких имён, порой настолько громких, что Свинг-стрит давно стали звать просто Той Самой Улицей. Везде гремела музыка: в любом подвале и на любой сцене, с самого вечера и заканчивая пятью часами утра. Фрэнсис и этого было мало: никакой свинг не мог утомить её. «Главное никогда не суйся в это шикарное место, которое они отгрохали исключительно для белых, — говорила ей, отдышавшись, Фрэнсис, с такой интонацией, будто она вот-вот готова сплюнуть. — Вот же оно, — и она показывала на соседний квартал, — видишь, сколько машин припарковано? Это всё их машины… Съезжаются сюда со всего света, чтобы только посмотреть на нас и как мы играем свою музыку». Но Фрэнсис могла не переживать об этом: вряд ли Вера могла очутиться где-то ещё, и чтобы Фрэнсис там с ней не было. После первой их ночи Вера находилась в каком-то лихорадочном, болезненном состоянии ещё несколько дней. Ей почти с трудом удавалось исполнять свою обычную музыку, и Вера часто сбивалась. Фрэнсис только загадочно просматривала в её сторону, как и всегда, и ничего не говорила. Вера не выдержала первой, и она первой сломалась. Уже через неделю они снова были там к большому Фрэнсис удовольствию. «Ну всё, — сказала она ей в третий раз, — хватит тебе играть в нашей помойке. Пришло время тебе найти публику подостойнее». Вера её послушалась, не имея ни малейшего представления о том, о чём это Фрэнсис. Это были поистине сумасшедшие следующие полгода. Если бы даже захотела, Вера всё равно бы всё не могла припомнить: только так, по кусочкам, как она собирала когда-то для себя Фрэнсис… А Фрэнсис, как она говорила теперь, мечтала о малом: лишь о том, как бы поскорее вернулся из армии её запропастившийся брат, с которым они вместе переехали с юга на север. Брат был тем последним, что у неё осталось от семьи и от Луизианы; и ещё её брат играл на гитаре так, как играл бы сам дьявол. Уже одного этого достаточно было, чтобы представить, что имела в виду Фрэнсис. Ведь когда она сравнивала кого-то с дьяволом, это значит, что она была об этом очень серьёзна и строга, а значит не могла допустить ошибки. Когда Вере стало самой очень любопытно, и она спросила у неё, а как бы ты меня описала, Фрэнсис, та вокруг да около не стала ходить и заявила прямо: «Если ты думаешь, что я тебя начну сейчас расхваливать, то нет уж, не дождёшься, губу-то ты не раскатывай». У Фрэнсис будто всегда заготовлен ответ, какой вопрос ей ни задай, — вот, какой ощущалась с ней дружба. Но однажды Фрэнсис ей всё-таки сказала, что нет, твой талант не от дьявола, потому что ты совсем не от мира сего, Вера. Они лежали тогда на соседних кроватях и переговаривались при выключенном свете шёпотом. Сама-то ты знаешь, кому принадлежишь, что делаешь в жизни? Прежде, чем лечь, они прокрались в ванную комнату. Девочки уже к этому времени давно спали, но кто-то всё равно с особо чутким сном рассердился и сурово что-то пробормотал с кровати. Они притворили дверь в ванную, и Фрэнсис продолжала рассказывать что-то особенно смешное, что с ней приключилось этой ночью. Этот мужчина — Донован, кажется, если память Фрэнсис не изменяла, — долго заставлял её перед собой крутиться, а потом приказывал принимать разного рода смешные позы. И это тянулось так долго: то она должна была закинуть ногу и постоять так, то вывернуться каким-то неслыханным прежде образом, повернувшись к нему спиной… Фрэнсис уже устала, а он всё продолжал и продолжал говорить, сидя напротив неё, смирно сложив руки. Этот его монотонный голос выводил её из себя, не только идиотские приказания. Вера всё ждала, когда начнётся смешная часть. Но она не начиналась: Фрэнсис по итогу заставили сесть, раздвинув как можно шире ноги, и сидеть так и не шевелиться, всё время — с открытыми глазами, пока он не закончит своё грязное дело и не решит, что всё, этого наконец достаточно. Фрэнсис вытащила несколько купюр и потрясла ими в воздухе: это значило, что ей заплатили за это даже больше, чем Фрэнсис обычно получала в час. Но как же это было изнурительно и долго, не унималась она, передай-ка мне тот зубной порошок с полки… Ей приходилось делать это за бесплатно, а она и не знала, что за это могут платить, — об этом тогда думала Вера, присев на бортик ванны. Пока Фрэнсис готовилась ко сну, у неё всегда оставалось много времени на такого рода размышления. Его, разумеется, никогда не звали Донован. Просто с таким именем всегда удобно было сойти за американца, чем представляться и говорить, что по-настоящему зовут тебя Донато Чарлоне, можно — просто Дон, для своих, для людей знающих… Даже на вывеске его магазина под инициалами скрывалось то самое ложное имя, от которого зато млели все, стоило только его услышать. Но Вера ничего из этого не произнесла вслух. Фрэнсис умывалась, когда она вдруг потянула платье, чтобы стянуть его через голову. Под подолом стало проступать её тело: пояс для чулков, её живот, рёбра, а за ними и её голые плечи. Люди обычно выглядели беззащитно без одежды и слабее в десять раз, чем они выглядели при полном параде, но это не касалось её. Наклонившись над раковиной, Фрэнсис черпала воду и смачивала ей шею и грудь. А в воздухе стоял слабый цветочный запах мыла. Вера молча подошла к ней сзади и провела рукой по шее, собирая прилипшие завитки волос. Фрэнсис ей на это только кивнула: неважно, разрешила ли она ей это делать или всего-навсего сказала спасибо за помощь. — Можешь отпускать. Вера ей повиновалась. Волосы Фрэнсис тяжело было удержать даже двумя руками, настолько они этому сопротивлялись. Как будто не было ничего противоестественнее для них, кроме как пытаться сложить их в узел… — Ну? Чего застыла? — Вера поймала её отражение в низко наклоненном зеркале. Она не раз наблюдала, как девочки придвигались к нему почти вплотную, когда красили губы или глаза перед тем, как начать работать. — Мне, может, тоже тебя умыть? Вера помотала головой и сняла с балки чистое полотенце. Полотенец, личных вещей, белья и чулок в ванной было столько, что Вере сначала пришлось наловчиться, чтобы научиться отличать, где было чьё. Фрэнсис небрежно обтёрлась. На её лбу и руках по-прежнему выступали капельки воды. — Ах, чуть не забыла. — Фрэнсис протянула ей руку. — Мне только на мизинец налезло. Может, тебе подойдёт? Она говорила о кольце: такого Вера на ней ещё не видела. — Это тебе он отдал? — Кто? А, этот подонок… — Вера взяла её в свою руку, чтобы снять кольцо. — Нет, я думаю, он либо сам забыл, либо тоже мне оставил, как подарок… Думаю, он не вернётся сюда. Он не из этих… Вера повернула кольцо поближе к свету. Она не стала его примерять, потому что она и так знала, к какому пальцу какой руки оно подходит. — Не хочешь? Ну, сама знаешь. Я Айрис его тогда дам, она знает, где такие принимают. Может, даже выручит за него десятку, если это и впрямь золото… Вера вернула ей кольцо, положив на раскрытую ладонь. — Обручальное, — только и сказала она. — Думаешь, больше за него получим? Но Вера ничего об этом не думала. Она неопределённо ей улыбнулась, глядя при этом в пол на распростёртое под раковиной платье Фрэнсис. Она обращалась со своими вещами так, как она обращалась с чужими — небрежно и легко, не думая о цене и о том, какие эта вещь понесёт затем убытки. Фрэнсис сказала ей: — Подожди. Она перехватила её, как тогда на лестнице, за локоть, не давая Вере пройти. Хочешь ли ты сказать мне что-то? Вера упрямо качала головой. Тут и говорить нечего… Если ты расскажешь мне, я тебе тоже скажу кое-что взамен. Вера озадаченно на неё смотрела. Как ей порой хотелось доверить всё о себе одним людям, другим же — с ними Вера понимала, что есть что-то, что ей лучше оставить неозвученным. И раз ты этого никогда не говорил, так, может, это никогда с тобой и не случалось. — Ладно, раз ты не хочешь, тогда моя очередь. Фрэнсис как бы невзначай приставляет к ней свои губы: — Ты собираешься куда-нибудь на Рождество? Ты же знаешь: Джеки может тебя отпустить, если попросишь… Ей отлично было известно самой, что Вере некуда идти. Ни на Рождество, ни на другой такой праздник. — Хочу узнать, кто здесь останется. — Фрэнсис пожала плечами. — Мадам Чишек просто приглашает Джеки и всех нас к себе… Не знаю, не особо что-то мне и хочется. Ну, пойдём. Как только они попадают в комнату, Фрэнсис проскальзывает под одеяло и какое-то время ворочается, натягивая на голову свою шапочку и собирая волосы в неё. Потом она затихает. Только её глаза сверкают в темноте, как две эмалированные медали. Вера на цыпочках ходит по комнате, переодеваясь, и тоже ложится в кровать. Фрэнсис даже не желает ей ничего перед сном. Просто смотрит, а Вера всё ждёт, пока та что-нибудь скажет. Вера уже засыпает, и только иногда, приоткрыв глаза, она видит, как в темноте по-прежнему что-то сверкает… Дыхание Фрэнсис тихое, по прерывистое. Потом оно прекращается. А потом Фрэнсис вздыхает один раз, другой. Вера поворачивает голову и пытается найти её кровать в темноте, чтобы узнать, куда она теперь смотрела. А следом наступает Рождество. В отличие от предыдущего года, Джеки отпустила всех. И если кто-то из девочек захотел, можно было уехать повидать родных или разгуляться в любом другом месте. Как Фрэнсис и предсказывала, владелица другого ночного заведения в Бруклине устраивала в своём доме большое событие. Она приглашала и ждала у себя не только Джеки, но и её девочек, и некоторых других крупных шишек. С единственным условием: никаких мужчин… Джеки сама подозревала, что нечто подобное мадам Чишек затеяла только потому, что её собственная империя находилась на грани раскола. И поэтому она решила уйти как можно более грандиозно, так, чтобы это запомнил весь Нью-Йорк и вспоминал о ней ещё некоторые годы. Обещаны были богатое меню, спиртное, музыка, веселье, самое приятная компания гостей и подружек… Словом, всё, о чём они тогда только могли мечтать. Вера этому обществу не принадлежала. Она охотно согласилась последить за домом и остаться в нём на всё Рождество. Джеки, расчувствовавшись от того, насколько удачно складывались события, даже оставила ей целое блюдо с праздничной ветчиной и половину от фруктового пирога. До последнего Вера была уверена в том, что она встретит и проведёт Рождество одна. В те предпраздничные дни, полные беготни и скупые на клиентуру, желающую выпить, она мало видела Фрэнсис и почти с ней не разговаривала. Она тоже была увлечена чем-то таким: она даже не успевала привычно ругаться с Джеки или доводить остальных девочек в свободное от работы время. Так что когда «Мечта Джеки» окончательно опустела, Вера, уверенная в том, что Фрэнсис тоже уехала, заперла дверь и вернулась в зал, обратно за пианино. Она уже представляла себе, как проснётся завтра и станет крошить в постель фруктовым пирогом. И на этом всё и закончится… Вера кладёт пальцы на клавиши. Никогда ещё прежде она не слышала такой тишины, — и она ударяет так, как только может сильно. И чувствует она себя, словно вот сейчас она зависает над пропастью. Её левая рука держится за один край пианино, а другая, правая, — за прямо противоположный. Она играет для себя, и всякий раз, когда Вере приходится делать это, она немного в ужасе. — Ты знаешь о том, что твоя музыка мне иногда делает больно? Это было бы против её природы — вести себя так, словно она не главная героиня любого, даже самого закостенелого воображения. Поэтому Фрэнсис медленно спускалась по лестнице так, что даже дух захватывало; и плевать, что никто не смотрит. Фрэнсис выглядела очень хорошо в тот вечер. На ней была надета блузка из шёлкового фая, как будто только что выписанная из модного журнала, и практичная шерстяная юбка в клетку. Руки Фрэнсис держала за спиной. Когда она прошла к ней, Вера услышала, что она чем-то шуршала. — Вот уж повезло мне связаться с музыкантами… Что ты, что Луи. А я бестолковая. — Фрэнсис протянула ей бумажный свёрток. — Ни на чём не научилась играть. На вот, держи. Вера её заверила: — Ты хорошо чувствуешь ритм. И поэтому ты так хорошо танцуешь. Её губы сами по себе расплывались в улыбку, и Вере стоило большого труда собирать их снова в кучу. Она взяла пакет, перевязанный бечёвкой, и бестолково на него уставилась. Перевела взгляд обратно на Фрэнсис. — Это тебе. — Она поторопила Веру: — Ну же, открывай. Хочу посмотреть на твоё лицо, когда ты его увидишь. Вера развернула бумагу, и по её пальцам заструился тяжёлый зелёный бархат. Она тянула его и тянула, но бархат никак не хотел кончаться. Фрэнсис помогла ей и вытянула подарок в полный рост, подняв над головой. — Красивое, правда? Мне кажется, тебе идёт такой тёмно-зелёный цвет. И я подумала, ну… — Фрэнсис опустила руки. — Если оно тебе нравится, то ты могла бы иногда играть в нём по ночам. Твоё собственное платье. А не эти дурацкие обноски от Джеки… Вера влюбилась в этот бархат с первого взгляда. Она всё никак не могла перестать его трогать: платье было полностью сшито из литого бархата, длинное и прямое, и сплошь в складках там, где оно должно было заканчиваться. Вот всё, что могла о нём рассказать Вера. Фрэнсис восприняла её временную потерю способности к речи и, может, даже слуха за хороший знак. — И оно стоило всего-то 45 долларов, знаешь, не такие уж и большие деньги за такую красоту… Тут Фрэнсис явно сболтнула лишнего, потому что Вера никак не могла представить на себе что-то, что стоило так много денег. — Да ладно тебе, успокойся… — Фрэнсис насильно всучила ей платье. — Я легко столько заработаю за неделю, если захочу. Так что пользуйся на здоровье… Голова Веры отчётливо идёт кругом. Она помнит, что они о чём-то говорили, спорили даже… Запах цветочного мыла волновал её вместе с запахом платья, потому что он тоже был у него свой, особенный. Любой другой бросился бы мерить подарок, но только не Вера. Она долго сидела, обняв его, и радовалась навалившемуся на неё счастью. И если память ей не изменяла, Фрэнсис завела этот разговор первой. Она у неё с важным видом спросила, какая музыка у Веры самая любимая. Одним словом, какую она любит больше всего играть. Фрэнсис тяжело было понять то, что Вера ничего не знала: она не умела читать по нотам, как она и не учила наизусть никогда песен, поэтому ответ у неё был вся, вся музыка. Ты только назови. Но Вера хотела Фрэнсис понравиться. И она сказала ей, что может сыграть так, как звучат улицы Аргентины по вечерам, когда люди собирались вместе, чтобы танцевать и влюбляться. Иногда — на одну ночь, а иногда — на целые жизни вперёд, и это было самые сильные, самые живучие чувства. Значит, я влюблюсь тоже? Получается, что так, согласилась Вера. Ну, тогда начинай. Я хотела бы влюбиться. Воспоминания на кончиках пальцев рассказывают всё Фрэнсис. Вера как будто хочет закричать, но крики превращаются в музыку… — Я хочу кое-что для тебя сделать, — звучит опять голос Фрэнсис над её головой, утешающий, мягкий. — Я хотела бы поблагодарить тебя… Вера гадает о том, куда испарился её холод и кто его растопил. Её руки, может, немного влажные, но в них пульсирует кровь, и Вера не замечает никакой разницы со своими, когда Фрэнсис протягивает их навстречу. — Я хотела бы поблагодарить тебя… за твою музыку, Вера. Как будто уже того, что она для неё сделала, недостаточно. Фрэнсис укутывает её в бархат. И в этот раз Вера принимает эту темноту, отдающую зелёным и приятную телу, и впускает темноту по своей воле. Теперь она тонет в ней — по-настоящему, и Вера не надеется больше на то, что она сможет вынырнуть к свету. Ей хорошо и здесь, в этом зелёном бархате, рядом с Фрэнсис, и Вера живёт в своих спутанных и отрывочных мыслях о Рождестве — о тех трёх днях, что они провели вместе. Думала ли об этом Фрэнсис так, как думала об этом она? Вполне могло быть и так, что Фрэнсис давным-давно позабыла, что однажды они заперлись вдвоём в четырёх стенах, не покидали своего новообретённого дома, любили друг друга три дня подряд и ни в чём больше не нуждались, ничего не требовали. Когда проходит достаточно времени, одно воспоминание за другим теряет свои свойства, выцветает, а следом превращается в то, что обычно остаётся от хорошего сна на следующее утро. То же самое случилось с Верой, когда её поцеловали в первый раз посреди выгоревшего поля, где они проявлялись несколько часов и почти всё забыли, а потом предпочли стереть их памяти, избавиться навечно. Кроме самого главного. Кроме того… Фрэнсис расстёгивает пуговицы на её свитере. Вера подставляет ей руки и беззвучно смеётся, когда та принимается снимать с неё свитер и надетую под неё рубашку с тем старанием, что свойственно родителям, готовящих ребёнка ко сну. Фрэнсис садится на одно колено, чтобы разобраться с её застёжкой, и шарит руками на поясе. Вера хочет ей помочь, но она громко цокает языком, и этого достаточно, чтобы у Веры кончилась всякая смелость. Дальше только одна Фрэнсис решает, когда ей можно будет пошевелиться. Вера ставит одну ногу на табуретку, и Фрэнсис принимается за её туфли. Громоздкие каблуки, перевернувшись, стучат по полу. — Что это? Фрэнсис ведёт рукой по её бедру. Вера молча кладёт свою ладонь поверх ладони Фрэнсис и прячет старый шрам. Если бы сама она только помнила… Вера хочет соврать, что этот шрам она получила в детстве, но она поняла, что её враньё будет слишком заметным. Ничего лучше ей не приходило в голову, но Фрэнсис уже отвлеклась: она принялась стягивать с неё чулки. — Ты бы видела мой шрам… Я продаю это тело кому-нибудь каждый день, и, не поверишь… Вера опускает на неё глаза. Там, где прошли пальцы и ногти Фрэнсис, на коже медленно начинают проступать следы. Она деловито расправляется с чулками, закатывая их над коленом, и только потом начинает снимать их. — Никто ни разу даже не спросил, откуда он у меня. Вера отступает на неё на несколько шагов. — Покажи мне, — затем просит она. Фрэнсис задирает блузку, расстёгивает ремешок на юбке, чуть оттягивает её вниз — и показывает. Вера дотрагивается до шрама пальцами. Его трудно было не заметить, и даже на ощупь его легко можно было найти как нечто инородное, странное и выпуклое. Но из-за того, что он находился так низко, в том месте, где резинка нижнего белья перетягивала живот Фрэнсис, Вера никогда раньше этот шрам не замечала. И кожа Фрэнсис стянута в тех местах, где пролегали швы когда-то. — У нас в городе была одна единственная больница, где меня могли принять, — рассказывала ей Фрэнсис. — В остальных, если ты не был белым, ты мог ложиться прямо там и умирать на пороге. Да всем и так наплевать. Фрэнсис отпускает блузку. Вера молчаливо запускает пальцы под её воротник и нашаривает маленькие и перламутровые пуговицы, которые ещё не так просто захватить двумя пальцами. — Ничего страшного, на самом деле. Мне просто удалили воспалившуюся часть от нужного органа и потом сказали, что если я бы я ещё час так каталась по больницам впустую, то я бы к ним скорее всего доехала трупом. Уголки губ Фрэнсис приходят в движение и смеются над ней, когда Вера в ужасе поднимает на неё глаза. — Да-да. И не говори. Я билась в агонии от боли. А потом меня накачали эфиром, и всё прошло… Самое смешное, что в меня в таком состоянии влюбился мальчишка, который меня оперировал. Очень милый… и очень белый, — подумав, с сожалением заключила Фрэнсис. — Всё умолял меня сбежать вместе с ним в другой штат, просто потому что ему так вздумалось. Но я уже тогда была не из таких… Ну, что ты маешься? Смотри. Фрэнсис дёрнула блузку, и последние пуговицы вышли из петелек. Она это делала так легко; таким же небрежным движением она лишилась юбки и стянула с бедра белые атласные подвязки — вместе с чулками. — Ты первая. — Фрэнсис кивнула ей, собирая на затылке волосы. — У нас есть одна поговорка… Последний слой одежды, как облачко, медленно опустился на пол. — Никакая одежда так быстро не снимается, как одежда шлюхи. Она хрипло рассмеялась сама с собой. — Ты была не из таких… Что это значит? Фрэнсис пожала плечами. Волна жара словно прошла от её голого тела, и Вера почувствовала его своим, когда Фрэнсис встала напротив неё у раковины. — Наверное, это значит, что я уже была очень испорченной и прекрасно понимала, как всё в этом мире работает… А работало, знала Вера, это так: ради таких женщин, как Фрэнсис, они готовы были пообещать тебе в приданное целый мир, но Фрэнсис никогда не получала с них по итогу больше, чем несколько скомканных десяток долларов. Любовь Фрэнсис больше не продавалась — и Фрэнсис не торопилась тем, чтобы ей что-то отвечать Поджав к себе колени, Вера сидела с ней в ванной, полной горячей воды и ртом хватала распаренный, влажный воздух. Фрэнсис наклонила голову так низко, как будто её клонило в сон. Её глаза были широко распахнуты; она знала, куда смотреть. Ты не представляешь, как долго я мечтала сделать это. Сделать что? Джеки слишком экономит на счетах — вот, что она делает… Фрэнсис передаёт ей сигарету, и когда Вера затягивается вслед за ней, пепел падает в воду, и впервые в жизни Вера замечает то чувство, что другие люди называют счастьем и бездарно пытаются уместить в словах. Можно быть сколько угодно счастливым в жизни, можно чувствовать себя окрылённым, можно сиять и улыбаться до боли в щеках, но только знать, что ты счастлив, в моменте, можно, наверное, всего раз. Хочешь попробовать? Фрэнсис вытягивает руку и показывает ей целый брусок мыла: вот, возьми, мне так надоело старое; это — это мыло должно пахнуть земляникой… Вера подносит его к лицу, а потом передаёт Фрэнсис, чтобы та тоже понюхала. Так-то лучше. Вера намыливает её и ведёт бруском мыла по телу. Сначала — по спине, потом Фрэнсис поднимает руки; она ощупывает её так, словно что-то ищет. Кожа Фрэнсис скользкая даже тогда, когда ладони Веры снова чистые, и она опускает их в воду. Моя очередь? Не вырони только… Повернись. Ты об этом?.. Да, вот так. Фрэнсис ловко с ней это всё проделывает. Мыло выскальзывает на пол, когда Фрэнсис его пытается положить обратно, туда же, откуда она его взяла. Вот же… Не надо, Фрэнсис. Здесь такая лужа под нами… Хочешь посмотреть? Хотя нет, не хочу, а лучше… Вода двигается им в такт. Вода легонько вздымается… потом снова возвращается на место, и по поверхности разбегается мелкая рябь. Так? Подожди… Вода касается одного бортика ванны и переваливается на другой. Ничего не могу… Вера судорожно стискивает её пальцами за руку. Вода совершает всё тот же путь, вперёд — и обратно. Вскоре ванна совсем остывает. Фрэнсис встаёт, чтобы оттереть запотевшее зеркало, и шлёпает босыми пятками по лужам на полу. Вместо прошедшего дождя — это их неосторожность. Вера заворачивается с головой в полотенце. Ей не о чем больше раздумывать. Вера говорит, что она хотела бы смотреть ей в глаза, пока она это делает. Фрэнсис нечего на это ответить. На некоторое время они забывают ценность слов; Фрэнсис садится напротив неё и разводит бёдра в сторону. Вера делает то же самое, и её колени упираются в колени Фрэнсис. Она всё повторяет за ней, потому что Вере кажется, что раз Фрэнсис делает это с ней, она хочет того же — она хочет, чтобы Вера дотрагивалась до неё таким же образом и в тех же местах. Вера вынимает из неё пальцы и едва слышно удивляется. Фрэнсис, остановившись, выпускает её и сама туда смотрит. Это кровь, да? Вот же чёрт… Я забыла сказать тебе. Фрэнсис тихо смеётся. Но тебе же не больно? Вера беспокоится и спрашивает её ещё, что, может, ей всё-таки стоит прекратить? Если ты хотела смотреть, говорит Фрэнсис, тогда смотри и ни о чём не думай больше. Вера зарывается лицом в её волосы. Она не понимает, почему никогда ей не приходило в голову сделать это раньше. А завтра — мне можно будет смотреть завтра? Фрэнсис скрещивает лодыжки за её спиной. А что, ты ещё что-то не видела? Вера зажмуривается. В этот раз у неё перехватывает дыхание так сильно, что она чувствует телом это содрогание, эту потребность в этом, чтобы вздохнуть — и разжать хватку. Так можно? Я, говорит Фрэнсис, никуда завтра не собираюсь уходить. И я тоже… Вера никуда больше не нужно идти. Фрэнсис кладёт ладонь ей на затылок. Она гладит её, и Вера, не зная почему, начинает плакать. Не останавливайся, просит Вера, потому что никто уже столько лет не прикасался к ней так. Вера подумала: разве может быть что-то лучше, чем это? Может ли быть близость большая, чем это? Темнота давит ей вдруг на грудь с такой силой, что Вера чувствует себя парализованной. Она в ужасе обнаруживает, что больше не может пошевелиться. Темнота поразила всё её тело, и теперь кто-то пытался сломать ей рёбра, смять грудную клетку и… Вера снова в круге света. Она закрывается от него рукой и пытается отвернуться. Простыни, на которых она лежит, такие жёсткие, но ей даже на это всё равно: Вера готова сейчас зарыться хоть в картонные коробки, лишь бы стало снова так же темно и спокойно, как прежде. — Почему ты пытаешься задушить меня? — спрашивает Вера. Голос Рене звучит так, словно это она всё это время проплакала. И это её голос возвращает её если не к жизни, то обратно к существованию, которое не было похоже на сон. — Я так… — заходится голос Рене в это время, — я так за тебя испугалась… Прости… Поговорим чуть попозже, думает Вера, и находит в себе силы для того, чтобы уткнуться лицом в подушку. Она хочет оттолкнуть от себя Рене, но потом передумывает. Пускай остаётся. Здесь, на этой койке, место найдётся им двоим, а значит дальше — дальше не будет так темно, как прежде.