В объятиях судьбы

Конец мая 1992 года Яков возвращался из ближайшего села, куда ездил за молоком. Село ежедневно снабжало ближайшую к нему колонию молочными продуктами. Этот ежедневный выезд позволял Якову пусть на час, но почувствовать себя почти свободным. Здесь, в колонии, жизнь была проста и понятна: всё было подчинено строгому режиму и порядку. Для Якова, проведшего немало времени в казармах, это было привычно и не вызывало дискомфорта. Гораздо сложнее оказалось найти общий язык с местными обитателями. Яков не искал себе компанию, предпочитая держаться особняком. После того как он пару раз дал понять, что не настроен на сближение, от него отстали. Теперь его лишь издалека провожали косыми взглядами, а некоторые и вовсе обходили стороной, словно опасаясь его замкнутости. Стояла вторая половина мая, но погода была весьма неустойчивой. Ещё с утра светило солнце, а сейчас небо было покрыто свинцовыми тучами, готовыми пролиться дождём в любой момент. Дул ледяной ветер, качая стоящие в молодой листве деревья. Дорога проходила вдоль крупного озера. Мужчина грустно смотрел на водную рябь, как вдруг его взгляд скользнул по небольшой точке на воде. В этой точке он увидел захлёбывающегося человека, отчаянно пытающегося держаться на воде. Не думая, мужчина открыл дверь грузовика и на ходу спрыгнул с подножки. Он услышал сзади окрик охраны и визг тормозов, но Яков уже был на берегу. Скинув куртку и ботинки, он бросился в озеро. Холодная вода сковала тело, но медлить было нельзя. Яков отчаянно плыл. Тонущий, а это был ребёнок, извивался, судорожно махал руками, пытаясь ухватиться за что угодно. Мужчина был уже близко, когда мальчик последний раз мелькнул над водой. Яков нырнул и успел ухватить тонущего за руку. Он подтащил его, схватил и потащил к берегу. Яков чувствовал, как силы покидают его. Он не чувствовал ни холода, ни страха. Каждая секунда приближения к спасению придавала сил. Нащупав ногами дно, Яков встал и из последних сил вытащил ребёнка на берег. Там уже суетился сержант Мамаев. Вдвоём они подтянули тело мальчика и, видя, что тот не приходит в себя, стали оказывать первую помощь. Через минуту ребёнок закашлялся, и Яков, тяжело дыша, повалился на землю. Он не чувствовал холода, только тяжёлую усталость, как после долгой и трудной работы. Сержант укутал мальчика в свою форменную куртку и понёс в машину. Тяжело поднявшись и подобрав вещи, Яков пошёл за ними. Переодеться в сухое удалось только часа через два. К этому времени он продрог до костей. А ещё через неделю он оказался в местном лазарете с высокой температурой, ужасным кашлем и диагнозом: двусторонняя пневмония. Штольман лежал на панцирной кровати, периодически впадая в беспамятство. Воздух был густым от запаха лекарств. Его дыхание было тяжёлым. Неожиданно Яков открыл глаза и увидел контур матери, словно сотканный из лунного света. Она была прозрачной, но в глазах светилась любовь. Дух склонился над ним и коснулся его лба. Это было лёгкое прикосновение, как шёпот ветра. — Ты сделал свой выбор, — прозвучал её голос. — Мама… — прошептал он. — Я знаю, почему ты сделал это. Месть… Она показалась единственным способом, чтобы спасти честь той, кого ты любил. Чтобы защитить её имя. — Я бы отдал всё, мама, — его голос дрожал, — всё, что у меня есть. Даже этот дар, который ты мне дала. Ради неё я не мог иначе. — Я знаю. Знаю, что ты готов был пожертвовать всем ради неё. Но теперь пришло время ответа. Месть не принесла тебе покоя, а лишь оставила пепел в твоей душе, — в её голосе зазвучала нота окончательности. — Прости меня, мама. Но это был мой выбор. Прощай. — Я всегда буду рядом, в твоём сердце, даже если ты больше никогда не сможешь увидеть меня. С этими словами она исчезла. В комнате снова стало тихо. Лишь тяжёлое дыхание и кашель больного иногда разрывали её. Все мысли Якова теперь занимала Анна. То, о чём он в течение последних месяцев не позволял вспоминать и думать, нахлынуло на него, заполнило слабое тело и душу. Закрывая глаза, он видел её образ и слышал её: «Я очень люблю тебя». Каждый раз по телу мужчины пробегали мурашки, как электрический ток. Он всё сделал правильно. Он согласился на сделку со следствием, и условие было одно: Признаться в умышленном убийстве Клюева было тяжело. Он мог бы доказать, что действовал в состоянии аффекта, ведь Клюев избил, а возможно, и изнасиловал его девушку. Но он не мог допустить, чтобы Анна прошла через этот ад, чтобы ее таскали по кабинетам и заставляли снова и снова вспоминать весь тот ужас. Ради ее покоя, ради того, чтобы ее имя не всплывало в деле Разумовского, он готов был взять всю вину на себя. А если уж и упоминать ее, то только как жену, далекую от темных дел мужа, от бизнеса, от ночных клубов и наркотиков, чтобы ее не мучили лишними вопросами. Это было его искупление, его личное наказание за неспособность защитить ее от пережитого ужаса. Он понимал, что она никогда не сможет простить того, кто не смог ей помочь. Итог: шесть лет колонии общего режима, статья 105, часть 1 УК РФ. Генерал пытался помочь, и благодаря ему срок был минимальным по этой статье. Прокурор, подпитываемый ненавистью со стороны отца Андрея, бизнесмена Клюева, требовал десять лет. Но суд учел боевое прошлое Якова, его безупречную характеристику и награды. Яков не чувствовал вины за убийство. Андрей заслужил это. Штольман разрушал свое «я». Он больше не ждал от будущего ничего. Его будущее закончилось тогда, у тела убитого помощника Разумовского. И сейчас, находясь в пограничном состоянии, Штольман хотел просто исчезнуть из этого мира навсегда.