асфиксия. синкопа. мы.

— Так мне ждать кофе или оставишь нас без завтрака? — Хаус перелистывает очередное дело, вальяжно развалившись на диванчике, предназначенном для троих. — Вам как обычно? — сегодня Кэмерон решает решиться задать глупый, но важный вопрос. — А есть какие-то предложения? — Могу сделать, как себе. — Хочешь налить мне разбавленную жижу в какой-нибудь персиковый стаканчик? — звучит особенно иронично вкупе с хрустом таблетки викодина.       Спустя четверть часа Эллисон вместе с привычным недовольством вдруг слышит короткое «спасибо». Что там какая-то вечность, если пятнадцать минут длятся дольше. — Обращайтесь, — улыбается уголками губ, имея в виду если не все, то многое. — Да я как-нибудь сам, — Хаус не был бы собой, если бы не ехидничал на каждом нетвердом шагу. Кэмерон это кажется непростительным свинством.       Она, разумеется, прощает.       — Знаешь, я не собираюсь перед тобой извиняться за то, что не могу ответить взаимностью, — у нее во взгляде редкие ледяные иглы и затонувший Титаник. — Можешь. Но не хочешь, — Чейзу надоело аккуратничать и ходить вокруг да около. В конце концов, любой человек заслуживает честности. Остается надеяться, что он достоин искренности Кэмерон. Может быть, в этот раз повезет. — Не хочу, — она собирается добавить что-то еще, но замолкает на полувздохе. — А чего ты вообще хочешь?       Эллисон не слышала этот вопрос уже очень давно. Достаточно для того, чтобы ни секунды не задумываться над ответом, но сказать так и не решается — Чейз не сделал ничего плохого, чтобы узнать правду. — Давай просто закроем тему и продолжим наше дружеское общение. — Интересные у тебя понятия о дружбе, — он горько усмехается.       Ответом служит короткое «замолчи» и смазанный мелкий поцелуй куда-то в шею под шум первого осеннего дождя.       Кэмерон любит и ненавидит осень. Ей всегда казалось, что октябрь обязательно носит с собой в кармане плачущее небо и грустные мысли. А еще — желтые листья, буйный ветер и сизые ранние сумерки. Но в этот раз, зачем-то думается, все сложится иначе. Глупая ломкая надежда на что-то иное, чем смятые простыни и косые короткие взгляды.       — Эй, вы долго прохлаждаться будете? — допив латте буквально пару секунд назад, уже возмущается Хаус. — Так вы кофе пьете, вот мы и подумали, что… — Форман пытается протестовать. — У вас плохо получается думать. Работайте. Как закончите, найдете меня… где-нибудь, — хлопает дверь. — Вот сволочь, — тихо бранится Форман, перечитывая карту пациента.       Кэмерон впервые хочет возмутиться такому описанию. — Предлагаю набрать анализов и посмотреть, что покажут, — вместо возражения. — Вот ты за это и возьмешься, — Чейз явно все еще раздосадован и обижен на Эллисон за их последний разговор. — Идем все, — не просьба, но уверенный отпор. — И прекрати вести себя, как ребенок. — Ты просто ничерта не слышишь, — от плохо скрываемой злости его голос звучит непривычно жестко. — Я просто все сказала еще полгода назад, — Кэмерон, оказывается, предельно устала от выяснений этих неотношений. — Тогда зачем… — Чейз осекается на полуслове. Потому, что Форман, удивленно приподняв бровь, стоит посреди кабинета. Потому, что Эллисон не заслуживает того, что Чейз намеревается сказать. Потому, что терять это подобие передружбы он не хочет, а терпеть — не может.       Потому, что Кэмерон не виновата, что в него совсем не влюблена.              У Эллисон — вечно внимательный взгляд цвета ментоловых леденцов от кашля и застывшая скорбная складочка у самого уголка розово-мягких губ. И, пытливо изучая подробности нового дела, она всегда чуть нахмуривает тонкие брови. По кончикам пальцев скользит нежность и преданность, разливаясь уже привычным теплом.       Сегодня Хаус с удивлением для себя обнаруживает, что латте она готовит действительно вкусный, даже если говорить приходится обратное. А еще — что предложение «обращаться» оседает за голубо-серой радужкой его уставших глаз. И это становится совсем уж неприятным и непонятным открытием.       — Ты странный, — Уилсон слишком долго ждет приветствия друга, молча развалившегося на диване в его кабинете. — Нет, было бы странно, стань я вдруг нормальным, — противно парирует Хаус. — Так что ты хотел? У меня много работы. — Всего лишь спросить, как дела у моего лучшего друга, — нарочно выдает Хаус слишком приторно. — Я тебя знаю двадцать лет. Ты ни разу не спрашивал, как я, — Уилсон листает бумаги, погруженный в дела. — Поэтому ты и есть мой лучший друг, неужели непонятно? Уилсон поднимает глаза от документов и пристально смотрит на Хауса. — Да ты явно что-то скрываешь! — безошибочно определяет. — Ни в коем случае, — он хромает к выходу из кабинета. — Мне пора.       Вот так просто сбежать — уже повод задуматься и скрывать получше. Если есть что, конечно.       Но Хаусу, разумеется, на это наплевать.       Ровно так же, как и на чувства подчиненных. Когда они отвергают четвертый вариант диагноза и несутся мимо его кабинета с бесполезными результатами анализов, Хаус практически взрывается. — Какого черта вы делаете? Пациент по-прежнему помирает, только в два раза быстрее, — шипит на Чейза и Формана, потирая так не вовремя занывшую ногу. — И где Кэмерон? — Берет согласие на исследования у родственников, — спокойно отвечает Форман. — Вы с таким же успехом могли туда отправить трехлетку. И толку было б больше, — Хаус злится на мужчин за бездействие, на Эллисон за мягкость, но больше всего — на себя. За что — предпочитает не раздумывать.       В конце концов, кофе был действительно вкусный.       Знающие его люди ожидаемо предполагали, что Хаус в принципе отрицает любое проявление порядочности, не знает ни в чем меры и ставит под огромный вопрос само существование концепции адекватных границ. А еще он слишком проницательный.       Поэтому, когда через пару недель ежедневного латте интересуется у Чейза, не спит ли тот с Кэмерон, Роберт даже не удивляется. — Это личное, — отвечает так очевидно, что Хаус самодовольно ухмыляется. — Если «это личное» повлияет на работу — я тебя уволю. — А почему меня? — Чейз искренне возмущен. — Тут вообще не я начал. — Точно спите. А тебя — потому, что я не хочу сам варить кофе, — звучит логично, не подкопаешься. — А вы не спрашивали, хочет ли она, — с вызовом бросает Чейз. Так, что становится понятно, насколько он безнадежно пропал.       Хаусу в общем-то неинтересен ответ. Правда ему известна и так.       Поэтому именно этот вопрос он задает Эллисон — ждет отрицания собственного домысла. — Я не против, — она мягко улыбается. — А не хотите зайти в кофейню у больницы? Там тоже вкусно, — даже на секунду не отводит взгляд и напропалую швыряет предложение.       Когда терять нечего — приходится начать рисковать.        Хаус прищуривается, будто хочет разглядеть Кэмерон изнутри. А потом, вопреки здравому смыслу и внутренним убеждениям, зачем-то соглашается. — Даже не думай, что это свидание. Потому что это не свидание. Платит тот, кто пригласил, кстати, — хлопает ее по плечу.       В конце концов, Эллисон сама выбрала предложить. Хаус просто согласился на кофе среднего ценового сегмента и уровня «начальник-подчиненный». Не более.       С него все обвинения сняты.       Кэмерон не считает нужным переодеваться в повседневную одежду. Так и остается в медицинском халате поверх тонкой рубашки — все равно обеденный перерыв, скоро возвращаться в больницу. А еще это «не свидание» — наряжаться незачем. — Вы что будете? — вопросительно приподнимает бровь. Хаус отрицательно качает головой и усаживается за столик в дальнем углу, пока она ждет напиток.       Эллисон даже почти не обидно. Скидывает плащик и греет руки о картонный стаканчик с несладким капучино. — И зачем мы здесь? — недобро хмурится Хаус, нетерпеливо постукивая тростью о бетонный пол. — Я пришла за кофе, вы — теперь понятия не имею, — Кэмерон ежится и поводит плечами так, будто вспоминает о давней встрече с каким-нибудь бывшим близким. Хаусу достаточно. Но Хаус ничего не понимает или, по меньшей мере, старается не понимать.       И, все еще хмурясь, своим фирменным нетвердым шагом идет к стойке. О чем-то беседует с бариста и машет тростью в сторону Эллисон. — Я сказал, что ты заплатишь, — она только кивает без удивления, когда Хаус возвращается со стаканом с приторно сиреневой трубочкой. — А что вы взяли? — врожденное любопытство не дает покоя. — Ты такое не любишь, — он отхлебывает кофе и потирает колючую щеку. — Но все же? — не отступается Кэмерон, ощущая в воздухе чуть уловимые нотки чего-то знакомого. — Вот заноза.       Она продолжает выжидательно смотреть на Хауса, чуть наклонив голову набок. — Пряный латте, — после молчания в конце концов выплевывает он. — Теперь ты довольна?       Эллисон едва заметно усмехается, и в зеленоватых глазах лишь на секунду мелькает выражение совершенно блядского ликования. Далеко не глупа, чтобы задавать неудобные вопросы, но еще достаточно наивна для того, чтобы надеяться на положительный ответ.       Она довольна.       Хаусу чуть за сорок, но цинизма и отрицания всего человеческого в нем на все восемьдесят. И на все сто — нежелания связываться с кем бы то ни было, помимо шлюх среднего ценового сегмента и уровня «пришла-ушла». В конце концов, они не оставят за собой ничего, кроме смятых простыней. Никаких косых коротких взглядов, никаких надежд и признаний, никакой обдолбанной псевдо-любви.       Кэмерон слишком быстро решается смотреть Хаусу прямо в лицо. Ни пунцовых щек, ни потупленных глаз — голая искренность под накрашенными ресницами. Она пристально изучает любое изменение во взгляде и молча считывает каждое мимолетное движение потресканных губ, за пару лет работы накапливая тысячу микрокадров.       Эллисон не нужно подтверждений его значимости и навыков, как Форману. Не нужно, чтобы Хаус слушал и слушался, как Кадди. Не нужно быть для него угодливым кретином, как Чейз.       Она прекрасно знает, что Хаус был и будет таким, какой он есть. Никаких уловок, никакого поддельного восхищения и неприкрытой лести.       Потому, что Кэмерон со своим тихим умением слышать молчание и с дурацкой прямотой и благородством поступков точно такая же — какая есть. И другой не станет. — Вам больно, — даже не вопрос. — Я не буду играть в твои психологические игрушки, — Хаус раздражен, но Эллисон прочитывает на его хмуром лице еще и беспокойство. — А я с вами не играю, — очередной прямой взгляд в его налитые усталостью глаза. Тяжелый и слишком долгий, чтобы сопутствовать просто-ответу. — И не надо, — в голосе Хауса хрустит стеклом то ли предупреждение, то ли просьба.       Кэмерон знает, что выигрывает первое, но поставить ей хочется на второе.       Когда Эллисон перед особенно поздним возвращением домой вспоминает, что забыла любимую заколку для волос, свет в пустом коридоре уже приглушен. Негромко цокает каблуками удобных туфель и у самого входа в кабинет Хауса натыкается на тихий голос фортепиано. Приоткрывает дверь еле слышно. — Кэмерон, ты давно должна пить чай дома, — он даже не оборачивается, чтобы увидеть, кто зашел, и продолжает наигрывать что-то тягуче ломкое. Эллисон молча удивленно разводит руками. — Я знаю, как ты… звучишь, — она готова поклясться, что Хаус усмехнулся своей бесстыжей и в общем-то не такой и ужасной шутке. — Как вам не стыдно, — Кэмерон цокает и закатывает глаза как бы в опровержение собственных мыслей. — Что вообще такое этот ваш стыд? — звучит в ответ нарочито весело и задорно.       Хаус странный. Неправильный, несчастный, нездоровый. Непохожий. Не такой. — Совсем не мой, — и это, наверное, жаль.       Эллисон неторопливо собирает спутанные волосы на затылке — сразу уходить не хочется и не можется. Вслушивается в медленный перебор клавиш, пока пальцами прочесывает пряди и даже почти не смотрит в сторону золотого кольца настольной лампы в полумраке у фортепиано. — Импровизируете? — замечает, что папки с нотами нет на подставке.       Хаус утвердительно кивает головой и впервые оборачивается. Обрывается музыка. Где-то через несколько стен попискивает аппарат жизнеобеспечения и шепчутся полушипящие голоса. Эллисон на мгновение зачем-то кажется, что сейчас должно произойти нечто очень важное. Глупо, бездарно и невероятно. Приподнимает бровь в немом вопросе. — Тебе пора идти, — сердце путается в тонкой ниточке кардиограммы, и где-то за аортой жалобно хрустит воспаленная рвань. — Думаю, да, — Эллисон не удивлена, хотя в голосе проскакивает нотка разочарования.       Но Кэмерон, среди всего прочего, совсем не очарована Хаусом. Это что-то другое.       Почти неслышно скользит к выходу. — До завтра, — уже у самой двери негромко перехватывает Хаус. — Спокойной ночи, Эллисон, — а ей перехватывает горло.       Меж ребер осколком застревает собственное имя.       Впервые за почти три года.