асфиксия. синкопа. мы.

      Кэмерон слишком хорошо знает, когда стоит прекратить, чтобы не было мучительно больно, и когда не стоит начинать вовсе, потому что больно становится заранее. — Доброе, — на ней привычная полуулыбка и тысяча недосказанностей в полусонных глазах. — Ты задержалась, — Чейз критически-придирчиво прищуривается, пытаясь отыскать подсказку. — Поздно ушла вчера, — она пожимает плечами так, словно не уходила вовсе. Собирается приготовить кофе. — Хаус уже тут? — Нет, — шумит кофемашина. Ждать не хочется.       Когда он заявляется злой, как черт, и особенно сильно прихрамывает, у Эллисон даже не екает сердце. Оно делает мертвую петлю и оседает в чашке остывающего латте. — Кэмерон, кофе, — вместо приветствия. — Хаус, не выспались? — Форман противно растягивает гласные, но ответа не дожидается, да и не ждет вовсе.       Щелкает крышка пузырька с таблетками. Запивать викодин латте — особенная степень извращения, но Хаусу наплевать. Эллисон не считает нужным менять паттерн поведения и, когда передает чашку, провожает ее взглядом. Натыкается на бесстрастные бледно-голубые и едва ли не впервые хочет отвести глаза. Не отводит. — Чейз, прекрати насиловать Кэмерон, она не высыпается, — иронизирует Хаус, делая первый глоток. Эллисон возмущенно вскидывает брови, а на щеки ложится гераневый румянец. — Хаус! — Так сам разболтал, — он забывает добавить, что спросил первым. Чейз закатывает глаза и отрицательно качает головой. — Уволите меня? — Это же пока не влияет на работу.       Кэмерон, слушая как бы вполуха, как бы невозмутимо относит пустой стакан в раковину. Спиной вдруг ловит слишком долгое прикосновение взгляда и, разумеется, на свежевымытой керамике появляется первый скол. — А что влияет на твою работу, Эллисон?       Форман и Чейз так и не поймут, почему она первой предложит дежурить у пациента и обзовет это «мониторингом состояния». Сидит озябшей птичкой на неудобном кресле и дремлет под тихое попискивание аппаратов. — Кэм, надо поговорить, — она, моментально вынырнув из полусна, быстро вскидывает глаза на Чейза. — Не стоит. — Он сам выспрашивал. Так бы я не сказал, — Роберт чувствует себя виноватым и аккуратно касается запястья Эллисон. Она хмурится, не отдергивая руки, и пытается определить, где истина: Чейз самодовольный напыщенный петух, но действительно не такой клинический идиот, чтобы что-то рассказывать. — Слушай. Я не обижаюсь. Давай не будем разочаровывать Хауса. Вечером ко мне? — Кэмерон уже жалеет, что предложила.       «Вечером» открывает дверь в совершенно невменяемом состоянии. Смахивает спутанные волосы с лихорадочно блестящих глаз и практически с порога окутывает парами крепкого алкоголя. — Ты выпила? — спрашивать очевидное — очень в духе Чейза. — Я нажралась, — хихикает Эллисон, затаскивая его в комнату. Целует жадно и грубо, так, словно хочет сделать как можно больнее. Так, будто таскать в себе разбитое ее дружеским взглядом сердце недостаточно горько.       Но Чейзу, конечно, нравится и это. И он, конечно, остается до утра.       Кэмерон заводит будильник на полчаса раньше.       — Ты слишком очевидно хромаешь, — будь Уилсон хоть немного менее внимательным и более молчаливым, Хаус был бы признателен. — Осень, — неопределенно пожимает плечами, покручивая трость в руке и каждый раз рискуя смахнуть фарфоровую статуэтку со стола. — Я думаю, ты мне врешь. — Все врут. — Я думаю, у тебя разыгралась психосоматика, — Уилсон слишком хорошо знаком с Хаусом, чтобы понять, что о типичном обострении речи не идет. — Каждый раз, когда происходит что-то особенное, ты ходишь, как инвалид. — Я и есть инвалид, — ворчит Хаус в ответ, сменяя тему. — А ты слишком много думаешь. Займись своими раковыми ребятами, которые в любом случае скоро помрут. — Но что-то происходит? — все равно уточняет Уилсон. — Ничего, как ты говоришь, особенного, — Хаус быстро глотает последнюю оставшуюся таблетку викодина. — И выпиши мне рецепт. — Но я только недавно… — Выписывай, — Уилсон со вздохом берет ручку.              Кэмерон узнаёт историю Хауса, совершенно случайно попав на его единственную лекцию. «Инфаркт мышцы» звучит практически как приговор. — Я не осуждаю, просто вы так много таблеток в последнее время пьете, — с сомнением говорит Эллисон где-то в полупризрачном октябре, в очередной раз упираясь взглядом в лицо Хауса. — А ты прям следишь, — язвит он, закидывая ноги на стол. — Хочешь помочь?       Она хочет. — Будь другом, сделай кофе и иди работать, — Кэмерон мысленно соглашается на все, кроме первого. — Какой? — Такой, чтобы я захотел жить, — она чуть склоняет голову вправо и быстро докидывает еще пару пунктов к внушительному списку причин. — А вы не хотите? — Эллисон он ведь даже не нравится. Наверное. — Я хочу, чтобы ты убралась отсюда, — нервно шипит он вместо ответа. Могло бы быть обидно, будь это не Хаус. — Поживее, Кэмерон, — могло бы задеть именно потому, что это Хаус.       Она намеренно не привыкает к новому и такому редкому звучанию обращения к себе, но каждый раз, когда слышит хрипловатое «Эллисон», мелко и совершенно по-дурацки усмехается. Раздражает невероятно. К счастью, это остается безобидным никем не замеченным рефлексом.       И, к несчастью, приходится просто «убраться»: кофе сегодня закончился.       Хаус задумчиво крутит сломанную ручку меж тонких пальцев в поисках очередного ответа. Жизнь — это сложная, дорогая и не всегда долгая игра. Зато всегда приводит к смерти. А еще — к тонкому аромату свежезаваренного латте, участливому голосу и этому ее абсолютно идиотскому, но мягкому взгляду — если рассуждать о Кэмерон.       Если рассуждать в общем — ответ будет скорее «нет».       В какое-то особенно промозглое и серое октябрьское утро Эллисон не приходит в обычное для нее «заранее», а Чейз подозрительно весело насвистывает глупую детскую песенку о дружбе. Форман не сопоставляет эти факты. — Чейз, где Кэмерон? — он в ответ пожимает плечами, а Хаусу достаточно беглого взгляда при входе в кабинет, чтобы соединить причину и следствие. — Работайте, — бросает подчиненным, не обращая больше на них никакого внимания.       — Ты опоздала, — перелистывая историю болезни и не глядя на Эллисон, констатирует факт Хаус спустя почти час. Ждет, что начнет оправдываться и даже, пожалуй, хочет услышать ее отговорки. Но она, кроме короткого приветствия, не говорит ничего и молча, по негласному ежеутреннему правилу, наливает Хаусу кофе. Со слишком громким стуком ставит чашку на стол и хочет уйти. Он аккуратно придерживает локоть Кэмерон, заставляя остаться. — Все мужики — козлы, — начинает с самой очевидной догадки. — И, если тебе разбили сердце… — она вдруг резко выдергивает руку и шипит почти в самые губы Хауса: — Я его ненавижу, — тогда ему впервые становится не по себе. Не от слов, но от ее интонации и еле уловимого запаха недорогого, но приятного парфюма. Странное чувство, которое нужно поскорее отогнать. Зажмуривается на мгновение.       Отпускает. — Но я всегда прав, — задумчиво продолжает, пока совсем отчаянная догадка не приходит в голову. — Кэмерон, подожди.       Она оборачивается и вопросительно смотрит, пока Хаус внимательно исследует глазами. Ловко скользит взглядом от волос, небрежно собранных в полухвостик, зацепляет аккуратные серьги-гвоздики и почти идеально выглаженную рубашку. Эллисон приподнимает бровь и вдруг отчетливо осознает, что в других условиях ей бы наверняка понравилось и что сегодня она проигрывает эту неравную молчаливую битву его голубых против ее зеленоватых.       Реванш?       Хаус наконец замечает слишком аккуратно затертую ссадину у ключицы в приоткрытом вороте рубашки.       В следующую секунду Кэмерон впервые понимает, каким бешеным может быть этот его прямой взгляд и, считывая невербалику неверно, все-таки спешит оправдаться. — Я просто проспала сегодня. Простите, — быстро выходит из кабинета.       Хаус долго и монотонно разбрасывает и снова собирает в неаккуратную стопку бумажки на рабочем столе, хотя практически никогда этого не делает. Просто нужно привести мысли в порядок.       Это оказывается сложно. Впрочем, ему никогда и не бывало легко.       — Да вы придираетесь, — Эллисон даже почти злится, когда Хаус отвергает очередное ее предложение насчет нового пациента. — Я хочу вылечить его, а не убить, Кэмерон, — противно хрустит пальцами. — А может сделаем диагностическую операцию? — Форман откидывается на стуле, удобно подложив руки под голову. — Отличная идея, Форман. Делай. И возьми с собой Кэмерон, — в конце концов отмахивается Хаус. — Но я ведь то же самое предложила! — Эллисон упирается ладонями в стол, пораженно глядя на Хауса. — Неужели вы просто все прослушали? — Я тебя не слушаю, а смотрю, — в своей манере тянет он, закатывая глаза, мол, очевидно же. Мысленно, правда, практически зачеркивает саму шутку, но об этом и самому Хаусу знать необязательно. Кэмерон цокает и только вздыхает раздраженно, пока Чейз и Форман хихикают, как две подружки.       — Чейз, я обещал тебя уволить, — резко изменяется полушутливый тон в голосе Хауса, как только остальные уходят готовиться к операции. — Что? — он непонимающе хмурит брови, разворачиваясь на полпути к выходу. — Я сказал, если ваши неотношения повлияют — я тебя уволю. — Они не влияют на работу, — Чейз действительно не понимает. — На работу — нет. На Кэмерон — да, — прищуривается недобро Хаус. — Об этом речи в договоренности не шло. — Действительно. Мои работники всего лишь готовы поубивать друг друга, подумаешь, — саркастично присвистывает. — А кто будет потом в столовой платить за меня? — Или кофе варить, — ехидно подмечает Чейз. — Или кофе, — Хаус послушно соглашается, делая вид, что не расслышал издевки. — А что, тоже хочешь? — в голосе неявно читается превосходство. Но это же Хаус — стопроцентный концентрат эгоцентризма. Он всегда такой. — Я хочу спокойно работать, — Чейзу не нравится этот разговор. — Так иди работай, — усмехается Хаус, и в холодно-голубых глазах играют чертовщинки. — И веди себя нормально, пока Кэмерон не сбежала отсюда подальше. Мне еще нужен хороший иммунолог в отделении.       Эллисон не чувствует себя обделенной: небольшая, но своя квартира, рыжий кот с острыми ушами, любимая работа. Среднее арифметическое выходит гораздо больше нуля. Хаус вообще не вписывается в ее жизнь, и со своим скверным поведением и привычками, скорее всего, начисто перечеркнул бы все числа, приводя знаменатель к общей единице. А Кэмерон всегда училась на отлично или, по крайней мере, хорошо.       Да она и не надеется. А еще тем, кто хочет чего-то добиться, влюбляться в хромоногих взрослых мужчин с отвратительными манерами и характером — табу. — Мне не нужен перевод в другое отделение, — твердо заявляет в кабинете у Кадди. — Там ты будешь более востребована. И зарплата выше, — Кадди искренне не понимает. — Но мне вполне комфортно у Хауса. — А карьерный рост? Ты разве не хочешь чего-то добиться? — Нет, — Эллисон снимает собственноручно наложенный запрет. В конце концов, учеба давно позади.       Буквально через час Хаус удивленно спросит, почему Кэмерон не приняла предложение Кадди. Или сделает вид, что удивлен. — Мне и с вами хорошо, — звучит и правда совсем не двусмысленно. — А вы не рады? — Что есть радость? — с привычной иронией усмехается Хаус. — Сходи за результатом анализов, — кажется, он рад.       Эллисон плотнее запахивает медицинский халат и вопросительно обводит взглядом коллег. Отопление обещали восстановить уже через пару часов, но сегодня на улице, как назло, чертовски холодный ветер. А еще у Хауса есть дурная привычка вечно оставлять окна открытыми, мол, так ему думается лучше. — Мы сделали кучу анализов, опросили родню до десятого колена, отправили на мрт и рентген. И что имеем? — Форман разводит руками, будто подтверждая сложность случая. — Ничего полезного, — ворчит Хаус, вычеркивая неподходящие по симптомам болезни из общего списка. — И такими темпами эта бабка скоро отправится в мир иной, — хладнокровно резюмирует Чейз. — Отлично, значит готовьте ей гроб, — язвит Хаус и слишком резво оборачивается к подчиненным. — Кэмерон, ты что, замерзла? Она отрицательно качает головой. — Чейз, иди закрой окно. — Вам это действительно доставляет удовольствие? — он вздергивает брови, и даже не встает. — Нет, просто хочу полюбоваться на твой зад, — ирония рассыпается под хамским взглядом Чейза. — Ты что это, вздумал со мной побороться? — щурится Хаус, глядя практически сквозь него. — Ни в коем случае, — Чейз приторно улыбается и послушно захлопывает раму. — Да необязательно было, — Эллисон чувствует, что обстановка накаляется и привычно старается смягчить. — А, да? Чейз, открывай. Настежь, — требует Хаус, больно швыряя молнию ей в глаза. — По крайней мере, будет думаться лучше. Идите работайте. — А что делать-то? — Форман с интересом поочередно косится на Чейза и Хауса. — Что-нибудь, чтобы бабка не встретилась с мертвым мужем раньше положенного. Форман, следи за состоянием. Эллисон, перепроверь анализы. Чейз… просто не делай хуже. — Эллисон? С каких пор? — Форман далеко не дурак, и цепляется к каждому слову. — С тех самых, когда ей дали имя. То есть примерно с рождения, — Хаус выдает привычный сарказм, но явно чувствует прокол. — Хотя что это я. Эрик, следи. Роберт, не делай хуже. Кэмерон, перепроверь. Теперь-то вы можете идти спасать бабку? — Мы и так могли. — Не могли, раз она все еще собирается склеить ласты! — злится Хаус. На себя, конечно, больше всего.       Форман слишком умен, чтобы не запомнить, и слишком пофигистично настроен на личные отношения внутри коллектива, чтобы не промолчать. Но, тем не менее, оставляет мысленную пометочку обо всем этом невнятном разговоре и, когда Кэмерон заходит в палату, делает вид, что ему совершенно неинтересно. — А что у вас с Хаусом? — может, и впрямь неинтересно. — Ничего, — Эллисон совершенно не врет, а Форман достаточно проницателен, чтобы суметь распознать ложь. Поэтому он ей и впрямь верит.              — Кэмерон, когда ты в последний раз была где-нибудь, кроме работы? — через несколько дней мимоходом спрашивает Хаус где-то в лифте между этажами. — Не помню, — она пожимает плечами. — А что? — Ничего. Просто спросил.       Ведь действительно же ничего не происходит.