асфиксия. синкопа. мы.

      Кэмерон не любит отвечать на личные вопросы, маскировать потекшую тушь под пудрой и холод. Ее время — тонкая весенняя дымка на излете марта, когда все происходит впервые. Именно поэтому в северном ледовитом ноябре Эллисон особенно нужно согреться. — Не хочешь заехать после работы? — но предлагает совсем не для того, чтобы получить согласие. — Сегодня же не четверг, — усмехается Чейз. — Серьезно? Секс по расписанию? — А разве нет? — он, конечно, хочет. — Эллисон, я не думаю, что из этого что-то выйдет, — настолько, что готов сыграть по предложенным ею правилам. — И не должно, — Кэмерон, оказывается, не любит, когда Чейз обращается к ней так. — Мы изначально договаривались. — Уж извини, но ты мне нравишься, — он больше зол, чем расстроен или огорчен. — Я знаю, — взгляд сквозь. — И это все, что ты можешь сказать? — Могу больше. Но не хочу, — Эллисон вдруг становится понятно, какую глупость она затеяла. Лучше бы не спрашивала. Скрещивает на груди руки, будто отстраняясь. — Это из-за Хауса? — господи, Чейз, ну о чем ты говоришь. — Ты что, ревнуешь? — Кэмерон удивленно округляет глаза. — Во-первых, у нас с ним ничего нет. Во-вторых, с тобой — тоже ничего. И быть не может. И вообще, с чего ты взял? — кажется, что Чейз обязательно прочитает возможное неясное смятение в ее глазах. Но он, конечно, не вчитывается. Да и объективных причин для смущения или волнения у Эллисон нет. — Ни с чего. Просто спросил, — излишнее любопытство должно было стать одним из грехов. — Так что по сегодня? — Ты уже отказался, — и это, наверное, просто замечательно.       Хаусу чертовски нравится музыка, дурацкие бабские сериалы без тени смысла, бои грузовиков и отрицание любых проявлений сострадательности и эмпатии. Гребанный симбиоз психопатии и простого человеческого. Именно поэтому ему так идет ноябрь со своей неоднозначной харизмой полузимнего лета.       Но Хаус его не любит почти так же сильно, как идиотизм пациентов и их патологическую глупую ложь. Выводит на чистую воду признанием в скором предрождественском беспорядке и думает, что «черная пятница» названа черной явно не просто так. — Эти безмозглые толпы что, никогда в магазинах не бывали? — ворчит недовольно, глядя на сумбурную улицу под окнами. — Зато завтра День благодарения, — мягко старается найти хорошее Эллисон. — Я в восторге, буду выражать признательность всем и каждому! Кстати, ты же принесешь тыквенный пирог, раз уж так любишь праздновать? — А вы не будете собираться с родными? — Кэмерон переводит тему и задает очевидно безнадежный вопрос. Хаус не находит нужным отвечать, но выразительно морщит лоб и нос. Эллисон понимает без слов. — Форман опять соблазнит медсестричку, Чейз, как хороший мальчик, пойдет или в церковь, в которую не верит, или к родне. А ты? — не то чтобы Хаусу было действительно интересно, просто в ожидании результатов осмотра заняться совершенно нечем. Не писать же отчет, который «обязательно нужно сдать сегодня», в самом деле. Кэмерон хоть слушать не противно.       Может, иногда даже наоборот. — Семья в путешествии. Так что не знаю, — она вздыхает почти невесомо. Но этого достаточно, чтобы проницательный Хаус скептически усмехнулся. — А что? — Ничего. Просто спросил, — выглядит, как будто и впрямь ничего.       Кэмерон могла бы даже огорчиться, но ни одной объективной причины для этого у нее не находится.       — Мы все выяснили, — Чейз садится за противоположный край стола, пока Форман кидает короткий вопросительный взгляд на Эллисон. Она только руками разводит и старательно прячет улыбку. — Класс! Можем отдыхать и ждать тыквенный пирог от Кэмерон, — Хаус самодовольно откидывается на стуле и мечтательно смотрит в потолок. — Но… — она хочет возмутиться. — Никаких «но», ты пообещала. — Ничего я не обещала! — быстрый укол колючим взглядом. И тонкая ниточка огорчения тянется так глубоко, что не выдает: никакой объективной причины для этого Эллисон не нужно.       — Хаус, я запрещаю тебе брать у Уилсона рецепты. Ты попросту обнаглел! — Кадди не на шутку взбешена и орлиным взглядом прожигает его насквозь. — Так и передам ему, что начальство хочет, чтобы я помер, — не получается. Хаус закатывает глаза в своей привычной манере. — Когда пойду за новой порцией. — Не пойдешь. Все твои таблетки теперь официально только через меня. Я не верю, что тебе настолько больно. И кто вообще меряет долбанный викодин порциями? Так и скажи, что просто нравится чувствовать себя особенным и вечно жить под кайфом! — она не смягчает голос ни на секунду. — Не скажу, — Хаус пожимает плечами и не верит в серьезность ее намерений.       До тех пор, пока Уилсон и впрямь не отказывает ему в свежем рецепте. — Серьезно? Викодин по расписанию? — Это не моя прихоть, — добросердечному Уилсону даже жаль друга. — Хотя я с Кадди в чем-то согласен. Ты уже не видишь меры, — но жаль совсем немного. Недостаточно жаль. — Я и полгода назад ее не видел, но вы же отстали со своими нравоучениями, — Хаус имеет в виду прошлую попытку Кадди образумить его. — Это другое. Сейчас у тебя все хуже с самоконтролем. — С ним-то у меня как раз все отлично, иначе я бы уже затащил в постель какую-нибудь обворожительную девчонку, — он не изменяет себе. — Ты неисправим, — Уилсон только подтверждает. — Подожди, какую девчонку? — Да любую, — Хаус и себе не признаётся, что у нее даже иллюзорно может быть какое-то конкретное имя. Не признаваться же в этом и Уилсону. — Значит, нет? — Нет, Хаус. Передавай привет девчонке. — Обязательно, — бубнит он недовольно.       — Привет, Кэмерон. Привет, Чейз. Вы специально сели так далеко друг от друга, чтобы заставить хромого инвалида бегать между вами? — уже на следующее утро Хаусу становится хуже, и в голосе остро хрустит ноябрьский снег. — Не выспались? — нежная Эллисон только еще больше бесит со своим участием и заботой. А еще какого-то черта болезненным чутьем считывает каждую микро-морщинку и тяжкое неалкогольное похмелье на его усталом лице. — Кэмерон, не сейчас, — он проводит ладонями по щекам, стараясь сосредоточиться и смахнуть болезненные спазмы. Долгие двенадцать часов, спустя которые жизненно необходимо либо закинуться викодином, либо умереть. А у него осталась всего несколько таблеток на два темных ноябрьских дня. — Все нормально.       Она молча кивает. Спасибо и на этом. — Займитесь пока чем-нибудь, — Хаус бессильно разводит руками, щурясь от яркого света и головной боли и желая, чтобы этот день поскорее закончился. — Все равно пациент занят Форманом. — У меня отчет, — Чейз намеренно не использует «нас». Потому что «нет никаких нас». — И у вас, кстати, — напоминает. — Кэмерон? — Хаус не спрашивает, но замечает. — Тоже, — она коротко кивает, не глядя на Чейза. Это его ребячество кажется даже забавным. Усмехается своим мыслям. — Ого, ты можешь быть жестокой, — стабильно делает хорошую мину при плохой игре Хаус. Эллисон делает вид, что не поняла. — Если вам плохо сегодня — лучше помолчите, — прячет неясное переживание за легкой грубостью. Все остальное ей определенно понятно. — Вау, — то ли всерьез, то ли с иронией.              Эллисон со своей больной самоотверженностью и отчаянной силой хочет снова втянуться в жизнь после того, как ее перемололо, сломало и выжгло. Она никогда не отвечает прямо на слишком личные вопросы и мало рассказывает о прошлом, и на первый взгляд кажется, что кроме мертвого мужа — больше никаких пожаров за спиной.       Но что-то определенно есть.       И в первый же год работы с ней Хаус понимает, насколько глубоко проросло это «что-то» и насколько сильно Кэмерон хочется от него избавиться лишь для того, чтобы скоро вернуться. Так часто бывает со страстными людьми, даже если они знают, что это несомненно причинит им боль.       Кэмерон — всегда про грань между безупречной моралью и принципом «сделать любой ценой».       Она готова платить, сколько потребуется.       Неслышно проскальзывает в кабинет, пока Хаус в полузабвении пытается подремать, спрятавшись за книгой. Долго не решается заговорить, стараясь угадать, не нарушит ли иллюзию покоя и только пристально рассматривает каждую микро-морщинку на усталом лице. — И долго ты будешь так стоять? — монотоном спрашивает Хаус, до побелевших костяшек пальцев сжимая отчаянно ноющую ногу. Откладывает книгу. — Вам больно? Хуже чем обычно, да? — она искренне беспокоится. Возможно, слишком, но это же Кэмерон. — Хорошо никогда не бывает, — Хаус усмехается, и Эллисон улавливает в чуть простуженном голосе непонятную горечь. А может, ей просто кажется. — Я могу помочь? — ну да, это же Кэмерон. — Только если хочешь написать за меня отчеты, — это же Хаус, точно. Сарказм с ноткой недовольства в любом состоянии. — Но бумаги дома. Так что вынужден лишить тебя этого удовольствия, и завтра меня несомненно уволят, — притворно ломает драму и лежащие на столе карандаши, стараясь отвлечься. Выходит откровенно плохо, остро заточенный край выскальзывает из пальцев и оцарапывает запястье. — Сочту это за приглашение? — Эллисон давно научилась читать между строк и обращать внимание на мелочи. Засовывает руку в карман и молча протягивает тоненькую полоску лейкопластыря. — Умна не по годам, — звучит измученно иронически. — Сочти это за комплимент.       Хаус не любит принимать гостей. Кроме Уилсона, к нему иногда заходят разве что курьеры с пиццей, и совсем изредка — Кадди с наездами. Он как попало ведет быт и считает свой дом берлогой. Свою берлогу домом, думается, не считает. Никого не приглашает, не ждет, не готовит, не слушает сообщения на автоответчике.       Поэтому, когда вечером в дверь раздается тихий аккуратный стук, Хаус даже не встает с дивана и продолжает бессмысленно пялиться на оставшиеся две таблетки, в ряд выложенные на столик, будто от этого их станет десять.       Стук становится чуть настойчивее. В глазок Хаус не смотрит и рывком распахивает дверь, готовый наорать. — И что ты здесь делаешь? — у Кэмерон красивое пальто. Лучше, чем ее дурацкий плащ. И теплее. А еще — растрепанные с улицы волосы и легкая волнительная путаница в глазах, о которой кому-нибудь знать совсем необязательно.       Вместо ответа Эллисон протягивает свой готовый отчет. — Предлагаешь мне списать? — Нет, предлагаю прочитать для примера. — Просто супер. Не буду. А кстати, где я свой возьму? — Хаус доигрывает партию до конца. Кэмерон не сдается и выразительно закатывает глаза. — Может, вы меня уже впустите? — быстро пробегает взглядом по его фигуре, на лету схватывая нечитаемо межстрочное «хуево». Он молча уходит вглубь комнаты, предоставляя ей право решать. — Я предупреждала, кстати, — имеет в виду автоответчик, пока скидывает пальто. — А я не слушал. — Знаю.       У Хауса в квартире пахнет неразбавленным виски, подогретыми сэндвичами из доставки и стопроцентным самодостаточным одиночеством. Полуприглушенный свет, вечно задернутые шторы, кофейный столик у дивана, кабельное телевидение с каналами «для взрослых», дорогущий рояль «yamaha» в углу у окна и пара электрогитар разного калибра. Если бы Эллисон осмелилась представить эту квартиру, то воображение почти точно сошлось бы с реальностью.       Но иногда ей не достает смелости.       Аккуратно садится на краешек кресла и смахивает крошки со стола. На нем — целая кипа беспорядочно сваленных бумаг и пара несчастных таблеток. — Что из этого нужно? — имеет в виду, конечно, документы. Кажется, работа предстоит нелегкая. — Понятия не имею. Выбери любые, — пожимает плечами Хаус, выплескивая в стакан остатки алкоголя. — Виски?       Эллисон ожидаемо отказывается и принимается перелистывать бумаги. Больше он ничего не предлагает.       Запивать викодин виски — не такой уж и большой уровень извращения. Хаус так часто делает. Сейчас — сомневается, долго крутит в пальцах таблетку, будто оценивая масштаб собственной боли в сравнении с количеством оставшихся. — Хаус, не мучайте себя, — Кэмерон даже не отвлекается от работы, но безошибочно определяет степень его терзаний. — Можно подумать, ты что-то в этом понимаешь, — он усмехается без издевки и впивается пальцами себе в бедро. Выглядит, как самый болезненный массаж в мире. — Возможно, — Эллисон честно смотрит на Хауса и медленно переводит взгляд на изуродованную под штаниной ногу. — Вам было страшно? — Я не говорил, что ты можешь спрашивать про нее, — он забирает последнюю оставшуюся таблетку со стола и быстро, чтобы не передумать, закидывает в рот обе.       — У тебя слишком каллиграфический почерк, Кэмерон, — невозмутимо тыкает тростью в исписанную страницу. — Никто не поверит, что это я писал. — Вам и так никто не поверит, — она усмехается, отмечая, что Хаусу определенно стало лучше. — Конечно, ведь в то, что ты пришла писать отчет ко мне домой, поверят больше, — саркастически замечает он в ответ и, тяжело опираясь на трость, шагает к роялю.       Острый стержень шариковой ручки скрипит по бумаге под начальный звук музыки. Что-то знакомое и тягуче ломкое. Эллисон узнает с первых нот. — Как вы запоминаете? — удивляется, не поднимая голову от разбросанных листов. — Просто слушай и пиши, — Хаус не хочет ничего объяснять и продолжает играть собственноручно выдуманную мелодию.       Через некоторое время бросает короткий, но внимательный взгляд на нее, склонившуюся над его работой.       У Кэмерон перемазанные чернилами подушечки пальцев, бегающие от строчки к строчке глаза и выбившаяся из хвоста прядка на щеке. Под полуматовым светом ее лицо кажется уставшим и беспокойным, а помятый за день ворот рубашки приоткрывает тонкие ключицы. Она что-то неразборчиво бормочет и хмурится, перелистывая пару бумаг.       Невыносимо искренняя и беспросветно отчаянная, с обезоруживающей улыбкой и прямым взглядом. И в этот вечер совершенно не заслуживает наказания Хаусом и его отчетами. — Эллисон, — на бумаге вместо буквы появляется кривая черточка. Быстро плывущая вперед ручка коротко останавливается. — Да? — Иди домой, — она чертовски красивая, а Хаус чертовски сильно устал. — Но я не закончила, — хмурит тонковатые брови. — Наплевать. Уходи, — обрывается музыка.       Кэмерон не спрашивает, не удивляется и уж тем более не затаивает обиду. Вместо этого молча собирает нужные для отчета документы в папку и закидывает в сумку. Хочет позволить себе маленькую глупость и тянется к стакану с остатками виски на дне. — Не стоит, — голос Хауса ни капли не смягчается, но Эллисон улавливает на бэкграунде полубережное предупреждение. А может, ей просто кажется.              Хаус ожидаемо не провожает ее даже до двери и остается сидеть за роялем, медленно перебирая клавиши. Кэмерон не прощается. Прикрывает за собой дверь аккуратно, но плотно, чтобы ему не пришлось подниматься прямо сейчас.       Он и не встает. Еще долго наигрывает полузабытые мелодии и задумчиво глядит сквозь зашторенные окна. Закрывает крышку рояля уже за полночь и в конце концов хромает к двери, чтобы запереть ее. На обратном пути что-то на тумбочке при входе привлекает рассеянное внимание.       Хаус встряхивает помятый картонный пакет, стараясь по звуку определить, что там. Звук до облегчения знакомый. Нервно разрывает упаковку и достает два пузырька с таблетками, на этикетках которых уилсоновским корявым почерком красуется «для Э.К.». А еще — небольшой кусочек тыквенного пирога, завернутый в бумагу для выпечки.       На бумаге смазанными, но по-прежнему каллиграфическими буквами аккуратно выведено «С Днем благодарения»