асфиксия. синкопа. мы.

      Хаус никогда не был счастлив настолько, чтобы признаться в этом даже самому себе. А еще в его скептически расстроенном пожизненном диагнозе явно не хватает нескольких причин для радости. Он — про хроническую хтонь, собственноручно нареченную счастьем.       — Ты неисправим, — повторяет Уилсон на следующее утро, разочарованно качая головой. — Заставил девчонку пойти на около-преступление, лишь бы получить дозу. — Я идеален, — сегодня Хаус выглядит если не радостным, то хотя бы менее недовольным, чем обычно. — Да, я пообещал ее уволить, если не принесет мне таблетки, — не спешит разочаровывать друга в собственных действиях. — А почему ты ей выписал, а мне — нет? — Она попросила, а не требовала. — И ты сдался. — И ты, конечно, не сдал отчеты, — твердо переводит тему Уилсон на волнующую его самого. Не говорить же Хаусу, что Кэмерон едва не вымаливала этот несчастный викодин, иначе он ей жизни не даст. — Конечно! А были сомнения? — В тебе — нет, — Уилсон раздражен и грубо встряхивает внушительной пачкой бумаг. — Я на это убил почти неделю. А Кадди убьет тебя. — Я использую стоп-слово, — Хаус саркастически улыбается. — И она не тронет несчастного калеку. — У нас проверка. — Круто, значит Кадди отшлепает меня не сегодня, — ему привычно наплевать.       Эллисон практически опаздывает к началу рабочего дня, и, вопреки своему обыкновению, не заваривает кофе. Падает на стул и только сонно хлопает глазами, стараясь пробудиться окончательно. — У кого-то была веселая ночка? — беззлобно подшучивает Форман, доедая сэндвич. — Очень, — сегодня ее конек — короткие дистанции. Ловит подозрительный и пристальный взгляд Чейза и поворачивается к нему. — Прекрати. — А то что? — звучит вызывающе, но ответа не находит.       Из коридора раздается нарочито веселый напев. Эллисон с облегчением выдыхает: викодин всегда срабатывает. И совсем необязательно рассказывать, какими способами она готова была морально унизиться, буквально выпрашивая у Уилсона рецепт.       К счастью, он не дурак, и обошлось простой искренней просьбой. — Кэмерон, если ты нашла себе ухажера — замечательно. Но будь добра высыпаться или, по крайней мере, появляться на рабочем месте в адекватном состоянии, — от испытующего моментального взгляда Хауса не укроется ничего. А еще он так привычно усмехается, что Форман довольно кивает, мол, работаться будет явно легче, нежели вчера. — Вас Кадди вызывала, — Чейз рушит идиллию. — А вы уже сходили «на ковер»? Убирать не придется? — Хаусу нравится собственная шутка. — Мы — да. Кэмерон только что пришла, — подчеркивает Чейз, желая лишний раз проехаться по ее состоянию.       Спасибо, что не «Эллисон». — Отстань от девчонки. Ты что, завидуешь? — граница между позволительными высказываниями стирается напрочь. — Пошли, Кэмерон. — А вам есть, с чем идти? — Форман вполне искренне удивлен. — Мне — нет. Но раз уж нас таааак ждут… — противно растягивает слово Хаус. — Только вас. — То есть что, ей можно не работать что ли? — голос притворно обиженный. Все выглядит вполне правдоподобно. Такая себе хромая пляска на острие иглы.       «В сундуке — заяц, в зайце — утка, в утке — яйцо, в яйце — игла, — смерть Кощея». — Так мы идем? — Эллисон держит в руках две папки.       Ей не кажется, что Хаус пользуется ее такими удобными и, вместе с тем, неудобными чувствами. Кэмерон даже не понимает, как их оцифровать и уж тем более — признать. Это все тихо остается записанным на пластинку импровизации рояля где-то за надорванным клапаном сердца. Просто факт, с существованием которого приходится смириться.       Эллисон старается не анализировать, но принимает все непроисходящее за чистую монету. Возможно, ошибается. Об этом думать нет никакого желания.       Хаус действительно ею не пользуется: не просит, не предлагает, не позволяет себе ничего, что могло бы выйти за рамки «начальник-подчиненная». Даже если хочет. Точнее, ей зачем-то нравится думать, что хочет. — Ты что, всю ночь фантазировала? — не хотеть было бы преступлением против здравого смысла. Хаус даже нанял ее, потому что «you are extremely pretty».       Возможно, сейчас спрашивает не только поэтому. Возможно, когда-то в этом признается хотя бы себе.       Возможно, ошибается. — Нет. Я писала вам отчет, — Эллисон смахивает со лба прядку волос и коротким движением аккуратно придерживает его за локоть, чтобы пробегающая мимо толпа студентов-практикантов ненароком не задела трость. Отпускает уже через долю секунды.       Да, Кэмерон чертовски красива. — И что ты хочешь за это? — Хаус не был бы Хаусом, начни он рассыпаться в благодарностях. Эллисон ничего не отвечает, но еле заметно улыбается, и, разумеется, от его взгляда не укроется ничего. Особенно, если ничего становится чуть больше, чем чего-то конкретного. — О нет, я не буду с тобой целоваться, — отпускает привычно гнусно, но в глазах — непонятные искорки. То ли издевается, то ли и себе не признаётся. — Шутите, — могло бы звучать разочарованно, но это же Кэмерон. — Вам лучше? — уже предугадывает ответ, но хочет услышать от Хауса. — Ты не обязана этим интересоваться. — Мне нужно знать. — Нужно или хочешь? — он усмехается, придерживая тяжелую дверь тростью. — Заходи, пока я прикидываюсь джентльменом.       Эллисон чувствует, где именно в вопросе кроется подвох. Понимает прекрасно, что ее интерес выглядит нездорово, и что в этом случае изначально движимой силой была только жалость. Просто ей жизненно необходимо заботиться о ком-то ущербном, а ему — не нужно ничего.       Но, кажется, что-то изменилось.       Запинается об это «нужно» и едва не падает. Могла бы, не выставь Хаус перед ней трость. — Мой вопрос настолько сложен? — иронически приподнимает бровь. — Тогда можешь не отвечать, — все врут. Особенно он. — Я хочу, — в полутемном коридоре Кэмерон пробует на вкус свое практически признание, отметая жалость в сторону.       Кажется, ей действительно интересно. И вовсе не потому, что Хаус — калека. — Ты и так знаешь. — Почему вы так уверены? — она правда не понимает. — Потому что я знаю тебя, — Хаус не рассказывает о своих наблюдениях, ограничиваясь выводом.       И уж тем более не говорит о том, что на ее пальцах все время заусенцы, которые она отрывает до мяса, и что, когда хмурится, левая бровь всегда чуть выше правой.       И особенно, что, когда заправляет волосы за ухо и на лице — фирменная искренняя улыбка, выглядит Эллисон чертовски привлекательно. Вот как сейчас. — Давай быстрее, пока Кадди не сбежала куда-нибудь, — отвлекаться нельзя. — А вы? — все-таки Кэмерон со своей нежной деятельной заботой остается полной противоположностью Хаусу. Кэмерон остается Кэмерон. Возможно, к лучшему. — Догоню, — сворачивает куда-то в сторону. — Сомневаюсь, — усмехается она. — На третьем туалет не работает, кстати.       Эллисон не любит, когда кто-то вторгается в личное, куда вход воспрещен даже ей самой. Поэтому только неприветливо щурится на вопрос Кадди. — Кэмерон, у вас с Хаусом подозрительно одинаковый почерк. Почему? — Я за нее писал, — язвительно встревает Хаус. — А я не тебе говорю, — иногда Кадди даже удается его осадить. — Работа сделана, так что отстань, и мы пойдем дальше лечить болезни, а не писать дурацкие бумажки. Кэмерон? — не ждет ответа и выходит из кабинета. — Пусть Хаус хотя бы этим занимается, — Кадди понимает, что иначе он сядет на шею и добровольно ни за что не слезет. — Если чем-то пригрозил, скажи, и… — А он мало делает? — у Эллисон неожиданно колючий взгляд и обрывистые нотки в голосе. — Я сама, — смотрит прямо в глаза.       Она привыкла подчиняться Хаусу добровольно и безоговорочно, и для этого ей не нужны ни условности, ни требования, ни угрозы, ни шантаж. — Слушай, я с ним работаю десять лет. И все десять — мучаюсь, — странно слышать откровение Кадди. — Удивительно, что ты — нет. Почему? — Я уже говорила об этом, когда вы предлагали перевод. Потому что мне нравится работать с Хаусом, — Кэмерон направляется к двери, давая понять, что разговор окончен. — Или Хаус, — Кадди знает его достаточно долго, чтобы понимать, что работа лично с этим невыносимым типом не может нравиться ни одному здравомыслящему человеку настолько, чтобы писать за него отчет всю ночь. А еще она просто женщина. — Это плохо кончится.       Эллисон не оборачивается, не отрицает и не позволяет себе ложных надежд. — Только если начнется.       Когда она возвращается в кабинет, команда уже разбирает очередной случай. Форман и Чейз вяло предлагают не слишком умные идеи, а Хаус одной рукой пишет на доске все подряд и сосредоточенно что-то жует. В другой руке — кусок тыквенного пирога. — Вообще-то невежливо есть, когда мы работаем, — саркастично замечает Форман. — Вообще-то я голодный. А значит, есть — необходимо, — дожевывает кусочек Хаус и указывает маркером на Кэмерон, застывшую в проходе. — И вообще, это ты ей скажи спасибо, — Эллисон закатывает глаза и садится на свое место. — А она тут при чем? — Чейза не назовешь глупым, а значит — спрашивает нарочно. — А что, тебе не досталось? — у Хауса во взгляде играют недобрые смешинки. Отворачивается к доске. — Как жаль, очень вкусно.       У Кэмерон глаза на лоб лезут от этой неприкрытой наглости и яда. — Хаус, — звучит предупреждающе негромко. — Жаль мне только вас, — Чейз продолжает давить, непонятно на что рассчитывая. Хаус не слышит или талантливо делает вид. Может быть, это к лучшему. Форман удивленно вздергивает брови и кивает Эллисон, как бы спрашивая, чего они сцепились. — Прекрати, — она упирается тяжелым взглядом в лицо Чейзу. Хочет остановить этот бессмысленный спор ни о чем, и обо всем сразу. — Так, что мы имеем? — Хаус, расправившись наконец со злополучным пирогом и закончив строчить длинную колонку симптомов, оборачивается ко всем. — Ничего хорошего, — шипит Чейз, имея в виду, конечно, диагноз. — Отлично. Тогда лечим от всего, — они ничего не выясняли, но Хаус заведомо победил.       Чейз злится на Эллисон за ее равнодушие и неспособность ответить взаимностью на его чувства. А еще она сильно проезжается своими отказами по его эго, заставляя сомневаться и задумываться. Чейз не хочет задумываться. Чейз хочет Кэмерон. — И какие санкции применила Кадди к Хаусу за несделанный отчет? — он старается сгладить напряжение между и тянется к ее руке, пока пациент лежит в аппарате мрт, а Форман делает анализы. Получается плохо. — Никаких, — Эллисон не ведется на провокации. — Руки убери, — даже не отводит глаза от экрана, но на лице читается недовольство. — Как классно, когда все прощают, — неприкрытая неприязнь в голосе. — Слушай, я не хочу обсуждать Хауса. Если не нравится работать — можешь уйти. — Работа меня устраивает. Мне не нравится он. — Твои проблемы, Чейз, — выдыхает Кэмерон. Ее начинает раздражать этот разговор. — А тебе? — Раз так важно знать — отчет он сдал, — Эллисон не отвечает на вопрос. — И разумеется, это я все за него написала, — плюется словами, вкладывая все имеющееся ехидство. Выдает правду под маской сарказма. — Это «да»? — у Чейза непривычно спокойный голос. Хочет удостовериться и еще раз предпринимает попытку коснуться Кэмерон. Она напряженно застывает: проверяет, насколько далеко он готов зайти, не спрашивая ее мнения. — Тебе же нравилось. Что изменилось? — прищуривается Чейз, не останавливаясь. Даже забывает о Хаусе. У нее нежная кожа и под рубашкой — тонкое кружево.       Через секунду в тишине кабинета под монотонное жужжание аппарата гулко звенит пощечина. — Все. Не смей, понял? — Эллисон рвано поправляет рубашку на талии и быстро выходит прочь.       Она помнит.       — Кэмерон, что у тебя с лицом? — Хаус за долю секунды считывает ее расстроенное состояние, вылавливая у кофейного автомата в обеденный перерыв. — Все нормально, — хочется отмыться. — Когда все нормально, ты завариваешь кофе всем и в кабинете. Сейчас там Форман и Чейз. Значит, с кем-то из них ты не хочешь пересекаться. А Форман с тобой не спит. Значит… — Хватит считать себя все знающим и вечно правым. Ничерта вы не знаете, Хаус, — Эллисон яростно мешает палочкой сильно разбавленный латте. — Но сейчас же я прав, — никак не реагирует на ее тон и задумчиво постукивает тростью по кафельной плитке на полу. — Допустим, — она не смягчается, но отвечает чуть спокойнее. — Я обещал его уволить, если это помешает работе. Пойду напишу заявление, — Хаус пожимает плечами так, будто выкинуть Чейза — выдающегося, между прочим, хирурга — ему ничего не стоит. Будто он действительно готов так поступить. — Это не мешает работе, — Чейз, в сущности, не заслуживает быть уволенным. Свое дело он знает и впрямь хорошо. — Это мешает тебе.       Эллисон непонимающе хмурится. Левая бровь — чуть выше правой. — Я справлюсь без таких жертв, — невесело шутит. — А это так важно? — Важно не только это, — Хаус усмехается, забирает у нее стаканчик с латте и отхлебывает большой глоток. — Фу, как ты можешь его пить! — медлит недолго. — Не хочешь зайти в кофейню у больницы? — напропалую швыряет предложение. Когда терять нечего — приходится начать рисковать. — Это что, свидание? — Кэмерон удивленно поднимает голову, пристально глядит Хаусу в лицо. Достаточно долго для того, чтобы пауза стала неприлично длинной.       У нее красивая шея, чуть приоткрытые на несделанном вдохе губы и воспаленно уставшие глаза. Возможно, едва заплаканные — Эллисон не из тех, кто вечно льет слезы. — Ну, платит тот, кто пригласил. И переоденься: думаю, тебе уже не нравится эта рубашка, — от проницательности Хауса становится почти дурно. — Почему вы так уверены? — ей жутко интересно, как он это делает. — Потому, что я знаю тебя, — Хауса никогда не волновало, что подсматривать — невоспитанно. — Или потому, что Чейз рассказал Форману, а вы подслушали, — Эллисон хитро улыбается. — Или поэтому, — приходится признать, что она Хауса тоже знает. Даже скорее, чувствует на каком-то глубинном уровне. Правда, Чейза и Формана из уравнения можно исключить, но пусть останется тайной. — Так это свидание? — ей нужно понять. Она хочет. — Я не знаю.       И это странно.