асфиксия. синкопа. мы.

      И этого достаточно. Кэмерон вообще немногое нужно, чтобы почувствовать себя чуть более счастливой, чем обычно: какая-нибудь невероятность взаимного притяжения или целая надежда, пусть даже ложная. Будь у нее другая — это было бы слишком.       «Я не знаю» — звучит по-настоящему. Больше, чем просто «да». Это как внезапная разгадка диагноза после бессонной ночи, как освобождение от ночного дежурства и как свежая постель перед выходным. Это — про ожидание «чего-то».       А Кэмерон умеет ждать, как никто другой. — Я закончу в семь. — Отлично. Не опаздывай, — Хаус знает: она всегда вовремя.       День тащится подозрительно медленно, как натянутая меж пальцев тонкая резинка. Того и гляди, сорвется и больно щелкнет по руке. Эллисон не смотрит на часы, поглощенная очередным пациентом.       На часы смотрит Хаус. И это… странно. Он привык решать головоломки, оглядываясь только на отведенный для жизни таймер, а не на время. — Вы куда-то торопитесь? — Форман, разумеется, замечает. — Хочу побыстрее отсюда свалить, — Хаус не изменяет по крайней мере себе. — Можно я сегодня пораньше уйду, а в ночное останется Кэмерон? — рискованно. — С чего бы это? — он лишь приподнимает бровь. — Ты у нее спросил? — Она не откажет, уверен. Всегда соглашается. Куда ей спешить? — Спроси. Вдруг у нее свидание, — привычно иронизирует Хаус. Осекается на полуслове. Назвать бестолковую полуслучайную встречу после работы свиданием — это уже чересчур. Грозит передозом и выблеванными чувствами, которых, конечно, нет.       Форман усмехается. Не верит. Кивает, мол, спрошу. — Кажется, они с Чейзом последние дни в плохих отношениях. — Ну да, у нас в больнице же только Чейз работает, — саркастическое замечание остается незамеченным.       Получив отказ, Форман ожидаемо недоволен. Он был настолько уверен в Кэмерон, что заранее спланировал вечер, и отменять не хочет. — Слушай, ну очень надо. Когда еще я с этой медсестричкой встречусь, — выхватывает Эллисон где-то между ангиографией, анализами и первым вздохом усталости. — Давай в другой раз. Прости, — она искренне хотела бы помочь, но ее сегодняшняя одноразовая вероятность в тысячу раз меньше, чем любая возможность Формана.       У Кэмерон сияющие глаза, и он улавливает на зеленоватой радужке выражение тихой нежности и долгого ожидания. Так смотрят люди на щенков и на иконы. Форман готов поспорить, что Эллисон не возьмет собаку. — Вы помирились с Чейзом? — пробует зайти с безопасной наветренной стороны. — Мы не ссорились, — Кэмерон резко и коротко пресекает любые дальнейшие вопросы. — Так это не Чейз? — можно было не уточнять, но Форману любопытно. — Что «это»? С чего ты вообще взял, что я куда-то иду? — начинает раздражаться. — Если не соглашаешься остаться допоздна, значит точно что-то планируешь. А так — Хаус подкинул мысль про свидание. Вот я и подумал, — Форман пожимает плечами, окончательно теряя надежду. — Хаус… что? — у Эллисон получается выдавить только глупый смешок. — Это вообще не его дело, — спешит оправдаться, хотя ее никто ни в чем не подозревал. — Ты еще не привыкла? Все, что нас касается — его дело.       При встрече Хаус вместо приветствия коротко пробегает взглядом. Даже не притрагивается, но почти осязаемо скользит глазами сверху вниз, внимательно и оценивающе. Этого более чем достаточно.       Пахнет грозой.       Ноябрьский вечер отбрасывает желтые следы фонарей, оставляя под глазами темные круги. Кэмерон явно не слишком старалась над внешним видом, но ей старания не нужны: небрежно заколотые волосы, коричневая тушь и коктейль из усталости, едва уловимого волнения и блеска в глазах. Хватает, чтобы Хаус удовлетворенно усмехнулся. — Не хотела приходить? — остается собой. — Недостаточно хорошо выгляжу? — Эллисон освоила искусство парирования словом.       Чертовски красива в любом своем проявлении, но ответить Хаусу нечего, а врать он не хочет едва ли не впервые за последние несколько лет. — Пошли, Кэмерон, — звучит грубее, чем она того заслуживает.       Ему почти физически неприятно от того, что Эллисон кивает и послушно идет следом. Не возмущается, не перечит, не просит называть по имени. А еще ее стало слишком много — всегда рядом, всегда открыта, и, что самое главное — всегда на стороне Хауса. Она могла бы написать на него кучу докладных Кадди, могла бы саботировать работу, могла бы отказаться от доброй половины задач.       Кэмерон не может. Она никогда так не поступает. Молча идет и делает, как велит Хаус. Не от того, что слабая, глупая, и на все согласна. Эллисон может быть против его решений, может злиться, осуждать, критиковать, но отказать — нет. А еще она никогда не презирает и не жалеет Хауса той жалостью, которую хочется смыть. Вместо сожаления и презрения старается понять. Она доверяет.       И, что самое жуткое — у нее почти всегда получается. — Вы выяснили, что с этим истекающим всеми телесными жидкостями парнем? — Хаус хочет избавиться от навязчивых мыслей и старается не обращать внимание на тонкий серебряный браслет на запястье Кэмерон, пока она поправляет воротник блузки. На работе Эллисон не носит украшений. Ей идет. — Думаю, Форман справится до полуночи, — она тихо смеется, и в полупустой кофейне смех звучит совсем по-другому, нежели обычно.       Все сразу идет по-другому. Хауса до изнывающей от спазмов травмированной ноги это пугает. Он давно успел отвыкнуть от искренности и каких-то чувств, кроме чертовой боли, раздражения и интереса к работе.       К работе же?       Ему кажется, что это все слишком. Слишком живо, слишком остро, слишком по-настоящему. Потому что все идет по-человечески. И это вовсе не то, на что Хаус рассчитывал. — Давайте не будем о работе, — Эллисон просит. — Кэмерон, я не знаю, о чем с тобой говорить, — почти сдается. Хотел бы он знать, каким вообще был расчет: у кофейного автомата мысль о том, чтобы встретиться с ней после работы, не казалась настолько ужасной. А сейчас его, умеющего находить ответ на самые сложные загадки, охватывает отвратительное чувство непонимания.       На такие вопросы ответов нет. Придется думать.       Хаус хмурит брови и больше ничего не говорит, погружаясь в настойчивое оцепенение. Все уже не так, каким было пять минут назад, и еще не так, каким будет завтра. Остается в «между», потирает переносицу, жмурится будто от боли и встряхивает головой.       К счастью, Кэмерон не предлагает дурацкие темы, и, что ценнее — не выдает ожидаемое «поговорим о вас». Только внимательно смотрит, словно старается запомнить, и оставляет момент в длительности. Ставит вечер на паузу.       Где-то в глубине души, если до нее добраться сквозь мелодию расстроенного инструмента, Хаус благодарен Эллисон за умение вовремя заткнуться и невовремя услышать. Она не спрашивает и не делится, но в ее молчании нет недосказанности. Кэмерон просто есть — сейчас, здесь, с ним.       И это странно. Но, пожалуй, хорошо. — Я бы выпила чего-нибудь особенного, — она быстро пробегает глазами по меню. — Тогда надо было идти в бар, — криво усмехается Хаус. — Тогда на ваш вкус, — Эллисон легко соглашается, а потом просто разворачивается и шагает к самому дальнему столику. Хаус знает, что выбор будет сложным. Он понятия не имеет, что бы ей понравилось.       Но ошибиться почему-то не хочется.       Кэмерон задумчиво рассматривает фривольно желтый стакан, оплаченный не-Кэмерон, и не спешит притрагиваться к чему бы то ни было внутри. Сначала хочет догадаться и спокойно подносит напиток к лицу, стараясь понять по аромату. Хаусу кажется, что она делает это вечность, хотя на самом деле проходит от силы полминуты. — Все остынет, пока ты играешь в сомелье, — недовольно бурчит, отпивая вдвое разбавленную америку. — Хаус, сомелье — это про алкоголь, — Эллисон почти весело, но она не стреляет глазами, не накручивает волосы на палец и не заигрывает. — Да какая разница, — по ощущениям, сегодня точно никакой. — Переживаете, что не понравится? — вдруг улыбается с лукавым прищуром. Можно было бы с натяжкой посчитать за легкий флирт, но это же Кэмерон. Оттого Хаус принимает за тяжелый. Может и хотелось бы ошибиться, но он всегда оказывается прав. — Разумеется, я же не помню, что ты вечно пьешь латте с пряностями, — а может, ошибаться не хочется. — А вы помните? — это не тот вопрос, на который был заготовлен ответ. — Пей и молчи, — поэтому ответа не будет.       Эллисон, черт бы ее побрал, снова слушается. Терпеливо ждет, пока кофе чуть остынет. Хаусу очень хочется поторопить — эта несчастная минута тянется критически медленно. — Мне нравится, — серебряный браслетик звенит на руке. — А что здесь? — Не скажу, а то быстро надоест, — выдыхает.       Кэмерон не требует ответа, хотя ей любопытно. Не благодарит, не рассказывает, не интересуется. Все больше молчит и из-под накрашенных ресниц пристально рассматривает каждую морщинку и черточку на лице Хауса. Но ему это не кажется «слишком», в отличие от всего остального: иногда пробегает взглядом вокруг, сканируя обстановку.       Обстановка полудомашняя. Располагает к откровениям и болтовне ни о чем и обо всем сразу. Но это же несвидание, поэтому сидят в тишине. А еще Хаус до смешного избегает взгляда Эллисон, будто она способна прочитать в его вечно обдолбанных голубых что-нибудь запретное. Будто она может это сделать.       Она делает. — Что вы чувствуете? — поэтому позволяет себе вопрос «слишком». — Сейчас или когда затыкаю ректальное кровотечение? — Хаус всегда остается Хаусом. — Надеюсь, не свое? — Эллисон учится быть не только Эллисон. — А ты хороша, Кэмерон, — ни о чем и обо всем сразу. — Сейчас. — Мам, я спать хочу, — гундосит Хаус наигранно по-детски. — Так идемте, — Эллисон не обижается, что не получила ответ и хочет, чтобы Хаусу было комфортно. Насколько это возможно.       Главное, что вопрос был задан. — Нет.       Кэмерон чуть удивлена, но не подает виду. — Вам тогда что-нибудь еще может? Я заплачу, — медлит секунду. — Если нужно. — А ты хочешь что-нибудь еще? — чего хочет Хаус, он не скажет и себе. — Эту странную штуку, которую вы взяли для меня. — Кэмерон, ты могла выбрать, что угодно, но хочешь кофе, — Хаус притворно расстроенно цокает языком. Эллисон усмехается и впервые не понимает, было ли легкое огорчение в его голосе ненастоящим.       Увы, она не могла выбрать, что ей угодно.       Когда заканчивается второй желтый стакан, за окном уже совсем поздний вечер, и в кофейне становится прохладно. Сидят, как два озябших нахохлившихся воробья: можно было бы лететь, хоть куда. Но они не перелетные.       Оттого приходится греть руки о картон и давно остывший кофе. Слов чрезмерно недостаточно: молчат и изредка перекидываются парой неловких фраз. Все могло бы скатиться в скучное, канонное и клишированное свидание. — Почему вы меня пригласили на встречу? — но это ведь не оно. Без подводок и причин для подобного вопроса. — Потому, что ты бы согласилась, — Хаус мог бы ответить честно, не будь собой. — А это важно? — ведь это Кэмерон. Ей все важно. — Получить согласие? Думаю, да. В современном мире его отсутствие называют изнасилованием, — это ведь Хаус. — Не знал, что тебе нравится, — ему, кажется, все нипочем. — Мне не нравится, — Кэмерон не поддерживает шутку, но все равно усмехается. — А что тебе вообще нравится, — он на полтона снижает голос, — Эллисон?       Она очень долго обдумывает ответ. Хаус за эти полминуты зачем-то понимает, что баланс между «только из интереса» и «только для что-то чувствующих» потерян.       Наглухо. — Вот это.       Грани желтого картона сминаются под легким давлением. Становится окончательно очевидно, что это все слишком по-человечески. Последнее, на что Хаус мог бы рассчитывать.       Он, конечно, не провожает Кэмерон до дома, что за бред. Под первоснежным полудождем расходятся на каких-то восемь часов или целую ночь. — Спасибо за приятный вечер, — она искренне улыбается, и, кажется, насчет «приятного» действительно не врет. А Хаус просто был Хаусом. — До завтра, Кэмерон, — и остается им же. Эллисон об этом совсем не переживает.       Вместо прощания прищуривается чуть, быстрым движением поправляет волосы. Серебряная ниточка на запястье переливается под фонарем. Кэмерон очень старается отыскать в лице Хауса ответ на незаданный вопрос. Ищет внимательно, но не находит: как будто ей и впрямь важно знать именно правду.       Решает сказать за себя. Набирается смелости — иногда ее у Эллисон слишком много — чтобы теплыми губами смазанно коснуться холодной колючей щеки Хауса. Он, как обычно, не брился несколько дней, но для Кэмерон совершенно неважно: молчаливо одобряет его (не)желание быть собой.       Это как броситься в ледяной бассейн, как обжечься горячим паром, как выскочить на мороз раздетой — нельзя ожидать.       Недопоцелуй длится совсем коротко и не успевает опалить кожу настолько, чтобы его хватило. Оставляет после себя шлейф невыносимо долгого «недостаточно».       Признать еще и это — совсем уж слишком.       Хаус тупо, почти не моргая, смотрит в спину Эллисон — она не оборачивается, но в осанке читается что-то… особенное. И как раз этого длинного взгляда ему хватает, чтобы наконец ответить себе на вопрос, который она так и не задала.       Ответ звучит примерно как новая серия дурацкого сериала, как три дополнительные таблетки викодина, как неделя без клиники — никак не привыкнуть.       Все уже не так, каким было пять минут назад.       На это Хаус не рассчитывал вовсе.       Каким будет завтра — знать не хочется.