асфиксия. синкопа. мы.

      «Завтра» выглядит по-хорошему обычным. По больнице нарезают круги санитары и медсестры, а Уилсон заедает утреннюю газету сладким пончиком. — Хаус, ты сегодня рано, — не отвлекаясь от чтения, замечает. — Еще и явился ко мне в кабинет. Что случилось? — это уже необычно. — Я что, не могу соскучиться по единственному другу? — псевдо-возмущается Хаус, удобно устраиваясь на диванчике. — Ты — нет. Я жду. — Пришел спросить, спал ли ты с коллегами, — спрашивает так просто, будто хочет узнать, кто выиграл в футбольном матче. А он ведь даже футбол не любит. — Ты… что ты сделал? — Уилсон откладывает газету. Выглядит разочарованным и заинтересованным одновременно. — Ничего, Уилсон. — Но ты же не просто так ляпнул! Рассказывай, — безапелляционно требует. — Да нечего говорить, — Хаус начинает раздражаться. Зря завел тему. — Я спрошу у Кадди. — Спроси, — пожимает плечами, словно до этого нет дела. — Она же все равно ничего не сможет сказать. — Так это не Кадди? — Что «это»? Я ни с кем не спал, — Хаус ворчит в своей обычной манере вечно недовольного человека. — Пока что? — уточняет Уилсон, склоняя голову вбок. Ему достаточно легкого полунамека, чтобы уцепиться за возможность удостовериться, что Хаус все еще способен жить по-человечески. Долго ждет ответ. — Я не знаю, — звучит слишком искренне, чтобы быть очередным саркастическим всплеском.       Уилсон за долю секунды понимает, что поздно петь дифирамбы поганому характеру Хауса, нежеланию чувствовать эмоции и неумению проявлять чувства.       Они знакомы почти двадцать лет — достаточно долго для того, чтобы уяснить, что это за человек. Достаточно долго для того, чтобы помнить, каким разбитым и сломленным он был после Стейси, и скольких его, уилсоновских, сил было брошено на эшафот этой их скверной любви. Достаточно долго для того, чтобы понимать, что под вторым подобным цунами Хауса погребет заживо, поэтому он и выбирает вечную пустыню.       Поэтому, вместо хотя бы мимолетной радости за друга, Уилсону становится за него страшно. — Надеюсь, это не Стейси, — имеет в виду, конечно, не ее напрямую. — Ничего общего, — и это правда. Но Уилсону не спокойнее. — И давно вы вместе? — ему просто необходимо знать. А еще так будет больше возможностей докопаться до истины. — «Мы»? Выброси эту дурь из головы. Одноразовая встреча, — Хаус уже встает, чтобы уйти. — Но не ради секса? — прищуривается Уилсон, торопясь услышать. Если нет — значит, пиши пропало. — За кого ты меня принимаешь? — притворно обиженно восклицает Хаус. — Конечно, нет.              Эллисон выглядит по-хорошему обычно. Ни о чем не рассказывает, но Форману хватает любопытства, чтобы не забыть. И полувзгляда, чтобы спросить: она еле уловимо улыбается куда-то внутрь себя, когда разливает всем ежеутренний кофе. — Как прошло? — вместо «спасибо». — Что? — она быстро вскидывает на Формана глаза. Под ненакрашенными ресницами — легкий след наспех замазанного консилером недосыпа. — Кэмерон, не строй дуру. Я про свидание. — Просто встреча на один раз. — Ага, верю, — иронично усмехается Форман. — У тебя такого выражения лица не было последние года три. Ну то есть столько, сколько мы знакомы.       Хотелось бы верить и Эллисон.       Она не находит нужным отвечать: все равно не поймет. Не потому, что глупый. Напротив — слишком умен, чтобы исключить вероятность, которую решается допускать Кэмерон. — Я что-то пропустил, — Чейз не спрашивает, а утвердительно громко ставит кружку на стол. — Пожалуйста, не начинай, — у Эллисон совершенно нет желания выяснять неотношения. Вздыхает и скрещивает на груди руки, словно защищаясь. Между бровей коротко расчерчивается жалобная морщинка усталости. — Расскажешь? — он, что неудивительно, не замечает этого. И, что странно, не злится. Раздосадован, скорее. Есть за что — золотая рыбка сорвалась с крючка. — Нет. Не хочу, — Кэмерон считает, что есть объективные причины не говорить ровным счетом ничего. Первая — они все работают вместе.       Главная — ей хочется сохранить это маленькое недоразумение в «только для что-то чувствующих», а не разбрасываться «только из интереса». — Твое дело, — Чейз не показывает, но Эллисон по слабо дернувшемуся уголку рта видит, что для него это все больше, чем просто «неприятно». — Прости, — мягко отводит взгляд. Виноватой себя, впрочем, не чувствует. Не будь он таким нахалом, могло бы быть жаль искренне.       Хаус, насколько возможно быстро, влетает в кабинет, размахивая новым делом. Эллисон отмечает, что почти не хромает и в целом выглядит довольным. Или, по крайней мере, менее заебанным, чем всегда.       Это чуть отличается от «обычного», но по-прежнему не настолько, чтобы стало «иначе». — Лакеи, у нас задачка со звездочкой, — бросает копии медкарты пациента точно в руки Форману и Чейзу. Они сразу утыкаются в изучение дела. — А мне? — Кэмерон приподнимает бровь. Левая — на миллиметр выше правой. — Обменяю на кофе, — могло бы звучать двусмысленно, но это же Хаус. Поэтому Эллисон считывает однобоко и, возможно, остается даже права. Быстро заваривает америку. Позволяет себе легкую шалость и разбавляет вдвое. — Кэмерон, ты меня настолько ненавидишь? — Хаус ввинчивает полутяжелый взгляд куда-то внутрь нее.       Эллисон не знает, что считывать на этот раз и надеется, что он имеет в виду невкусный кофе, а не продолжение вопросов с вечера с целью «напомнить». — Переделаю? — Оставь, — все-таки второе.       И это странно: Хаус та еще язва и сволочь, но ведь не настолько, чтобы вкручивать в диалог подобные фразы и балансировать на грани двусмыслия без удовольствия.       Он всегда старается делать только то, что ему нравится.       Например, не кидает медкарту в руки Эллисон, а передает напрямую. Случайно, естественно, касается ее запястья на какую-то долю секунды. Микромгновения хватает, чтобы подцепить пальцем забытый со вчера браслет и выразительно глянуть на Кэмерон. — Сними. Зацепишься за капельницу, угрохаешь пациента, — Хаус закатывает глаза, мол, очевидно же. Эллисон мысленно пробует истолковать. Возможно, ошибается: трудности перевода с хаусовского на человеческий. В итоге выходит что-то вроде «новый буйный психопат порвет, ты расстроишься».       На вкус, как шипучка. А ей всегда нравились апельсиновые — самые ядреные.       Оставляет перевод записанным на вечернюю пластинку, чтобы при случае понять, насколько была далека от правды.       Так близко — еще ни разу.       Кэмерон редко бывает у пациентов дома с целью «найти хоть что-нибудь, пока этот балбес не помер»: Хаус всегда говорит, что от нее больше толку в больнице. — И вообще, это Форман у нас мастер по взломам. — Но сейчас невролог нужен здесь, — учитывая симптоматику больного, он прав. — Кэмерон, Чейз, вперед. Найдите зацепку, пока этот балбес не помер. Токсины, обстановка, химикаты, — Хаус допивает кофе. — Это облегчит задачу. В честь хорошего дня, — усмехается и крутит на пальце ключ от квартиры пациента. — А сегодня хороший день? — Форман удивлен. — Я не могу, операция через час, — Чейз разводит руками, мол, ничего не поделаешь.       В последние трое суток Кадди не назначала ему работу в операционной. — Значит, у вас есть час, — к счастью, Хаус об этом не знает. — Туда только ехать сорок минут, — быстро оценивает обстановку Эллисон. Никакого желания тащиться на другой конец города с Чейзом у нее нет, но и про расстояние не лжет. — Класс. Форман с пациентом, Чейз занятой бедолага. Поедешь одна. — Нет, — звучит резче, чем должно было.       Кэмерон привыкла выполнять все поручения Хауса, не задавая лишних вопросов. Потому, что уважает. Потому, что стопроцентно уверена в его врачебных навыках.       Но ехать по случайной указке одной в неизвестное место, где может быть вообще все, что угодно — безумие даже для нее. — Зубки наточила? — Хаус усмехается неожиданно беззлобно. Еще вчера утром за такое Эллисон бы получила пару часов работы в никому ненавистной клинике, но сейчас с полувзгляда улавливает на арьерсцене его голоса еле заметное удовлетворение. — Окей, надеюсь, ты гоняла на мотоцикле. — То есть вы тоже едете? — на всякий случай уточняет Форман, перелистывая медкарту. — Хочу поразвлечься в чужом доме. Так заводит, — Хаус обожает сарказм и идиотские шутки.       Кэмерон честно прячет улыбку.       Она давно знает, что Хаус рассекает на бешеной рыже-черной Хонде, нарушая все мыслимые и немыслимые правила. Первое — о запрете ездить под наркотой. Главное — о каком-то хотя бы подобии инстинкта самосохранения.       Впрочем, раньше Эллисон это не особо волновало. В отличие от того, что сейчас ей нужно по собственной воле позволить Хаусу определить вероятность быть сегодня убитой в аварии.       Но Кэмерон привыкла выполнять все его поручения. Она соглашается без колебаний.       Потому, что хочет. — У вас хоть шлем второй есть? — вместо ответа Хаус протягивает свой. Очевидно, нет, откуда бы. — А вы? — у Кэмерон нет никакого желания стать причиной его смерти. — Эта штука вообще-то нужна, чтобы прическу не испортить, — ворчит очень по-хаусовски. — И не трогай выхлоп. Если не хочешь в ожоговое.       Эллисон не хочет. Послушно садится ближе к заднему колесу и терпеливо ждет, пока Хаус надевает темные очки и заводит мотоцикл. — Держись. Если не хочешь в скорую, — Хонда низко рычит, готовая рвануть вперед. Кэмерон ни разу не ездила на мотоцикле и понятия не имеет, как держаться. Но все равно кивает и до побелевших костяшек пальцев вцепляется в края сиденья сбоку.       Хаус коротко оборачивается, проверяя, все ли, как ему нужно. — Я тебя так потеряю.       Эллисон одновременно ужасно нравится и чертовски пугает эта фраза. Но обдумать не успевает: он без лишних вопросов берет ее руки и заставляет полуобнять себя под грудью.       У Кэмерон короткий вздох остается выбитым воздухом и светлой улыбкой где-то под диафрагмой. Там, где быть не должен. Разумеется, это от того, что в Хонде сто пятьдесят лошадей, и стартует она достаточно резво.       Теперь все точно так, как нужно Хаусу.       Он доволен.       — Ничего, что могло бы объяснить симптомы, — Эллисон разочарованно качает головой, закрывая холодильник. — Окружение, по-видимому, не при чем.       А еще хочет считать, что именно оно сделало Хауса таким. Как будто этим оправдывает его трижды венчанный развод по измене если не со всем миром, то с его большей частью уж точно. Но Кэмерон упорно верит, что где-то под реберными сводами задушевного храма Хаус еще умеет любить.       Одной только веры недостаточно: Бог помогает тем, кто помогает себе. Она это знает. — Поговорим, пока ищем? — методично раскладывает пузырьки из домашней аптечки на столе. — А нам надо о чем-то поговорить? — вопросительно приподнимает бровь Хаус, но даже не смотрит в ее сторону.       Эллисон не пугает и не напрягает этот вопрос, как и ситуация в целом. Она не из тех, кто примеряет на себя фамилию после первого свидания. Особенно, когда сама назвала его «встречей на один раз». — Только если хотите, — мягко улыбается, взбирается на шаткий стул, чтобы достать до верхней полки кухонного шкафчика. Ответа не ждет. — Тут что-то лежит. — Доставай, — Хаус прищуривается, отставляя коробку с бытовой химией в сторону. Эллисон честно тянется в самый угол и хочет подцепить пальцем небольшой пакетик. Неуверенно пошатывается на кривоногом стуле. — Смотри не убейся, — меланхолично замечает Хаус, скользя цепким взглядом снизу вверх. Останавливается. — Так смотреть или не убиться? — Кэмерон еще и шутит. — Тебе — не убиться, — смотрит. — Есть, — Эллисон легко спрыгивает на пол, протягивая Хаусу находку. Сияющие глаза выдают: довольна собой. — Я тобой тоже, — ему не требуется ее слушать, чтобы прочитать. Распечатывает заклеенную упаковку и тихо присвистывает. — Вау, Кэмерон! Круто, ты нашла фен. Закинемся и займемся животным сексом прямо на кухне у пациента? — Хаус деланно многозначительно подмигивает. — Какое чудесное предложение, — Эллисон моментально ловит настрой. — Вы думаете, я только секса с вами хочу? — как бы притворно фыркает. — Ты хочешь чего-то со мной? — он ожидаемо ловит ее на случайной оговорке. Но Кэмерон не ждала. По крайней мере, на секунду теряется. А потом до нее доходит. Больно прикусывает щеку изнутри и совсем машинально забирает у Хауса наркотики во избежание исчезновения материала для анализа. — Я не это имела в виду, — после паузы наконец выдает самое очевидное, но не самое искреннее. Не врет, конечно — просто не договаривает. — Именно это, — к счастью, Хаус достаточно умен, чтобы замолкнуть после фразы и достаточно сдержан, чтобы не показать ни одной эмоции на лице, даже если какая-то есть.       Кэмерон не берется судить. Хочет то ли посмотреть на него, то ли убиться. — Поехали, — она кивает и мысленно благодарит Хауса за то, что он не докапывается до истины, не лезет под шкуру, не царапает колючими словами. Одним словом, впервые не ведет себя, как сволочь.       А еще в глазах у него — еле заметная улыбка. Но Эллисон не смотрит. Правда, и убиться уже не хочется.       Когда они возвращаются в больницу, Форман и Чейз нетерпеливо вскакивают со своих мест, и на их скучающих лицах сразу вырисовывается интерес. — Ну что? Нашли что-нибудь? — Да, сейчас дружной компашкой будем нюхать амфетамин, — Хаус шустро выкладывает на стол пакетик. — Жаль, травки не было, — притворно огорчается. — А вы уже? — Форман замечает его настроение, но не поддерживает. Тут вообще-то человек помирает, а Хаус шутки шутит. — Конечно, а как иначе работать. Что у нас? — На грани фола, — хмуро резюмирует Чейз. — Тогда поиграем во всеспасителей. Чейз, Форман — вы ангелочки, идите поддерживать жизнь. Кэмерон, делай анализ наркоты. А я — Бог. — Давайте я к пациенту. Ребята, наверное, с ним устали, — Эллисон предлагает аккуратно и неназойливо.       Она и вправду умеет быть рядом, но без излишней навязчивости. Возможно, это качество будет оценено по достоинству. — Нет, — но не сейчас. — Почему?       Хаус непонятно усмехается и быстро оглядывается по сторонам, будто готовится выдать библейскую тайну. Так оно, впрочем, и происходит. — У Бога нет других рук, кроме твоих.