асфиксия. синкопа. мы.

      Бонд с кнопкой — «Сидр»

      Уилсон терпеть не может девяносто процентов Хауса, но профессия заставляет цепляться даже за самый мизерный. Поэтому он выбирает дружбу и делится тем, чем с другими поделиться не может. — Я закончил. Теперь выкладывай ты, — Хаус хочет уйти из кабинета и от продолжения разговора, но Уилсон оказывается у двери быстрее. — Пожалуюсь Кадди, что ты держишь меня в заложниках. Отойди, Уилсон, — если это можно назвать дружбой. — Я не буду задерживать тебя дольше необходимого, — умение не реагировать всегда было его хорошей чертой. А еще — знание, что он может открыть Хаусу душу и продемонстрировать все слабые стороны, а тот считывает каждую интонацию и все равно почти постоянно остается закрытой книгой Уилсона. Его. Но закрытой.       Хаус о чем-то молчит. — Слушай, ты странный. — Ты это уже говорил, — он в конце концов растекается по дивану напротив двери, понимая, что сбежать не удастся. — Нет, сейчас — очень, — Уилсон заглядывает под обложку медицинского справочника на столе. Выглядит встревоженным. — Кэмерон осталась? — Кажется, это очевидно, если только по больнице третий день не шарахается ее призрак. — Ты или она? — какое счастье, что Уилсону не нужно ничего объяснять. — Мы вместе. — Что? — он вопросительно ведет бровью. — Я и Кэмерон совместно решили, что она останется, Уилсон, — Хаус чеканит слова металлической сечкой. — А ты засунь свои идиотские мысли обратно в задницу. — Вообще-то я ни о чем таком и не подумал, — и это правда.       Поэтому Уилсон быстро вытаскивает из-под обложки пару цветастых картонок и переводит тему. — Не хочешь сходить на мюзикл? Есть два билета, а я работаю. — Я ненавижу мюзиклы. Давай.       У Хауса на лице нечитаемая эмоция, но Уилсон старательно расшифровывает. — Позови кого-нибудь наконец. Только сначала поговори об этом с женщиной, пожалуйста. Думаю, ты не в состоянии нормально вести себя на свидании без четких указаний. — Ты предлагаешь мне поговорить с Кэмерон о свидании? — Учитывая, что Кадди сегодня в министерстве — видимо, да. — Я не могу с ней об этом говорить. — Почему? — он притворно удивлен. — Потому что я нравлюсь Кэмерон. Не хочу расстраивать девчонку пустой болтовней о свидании-не-с-ней. — А она тебе? — вот сейчас Хаус расколется. — Я не знаю, Уилсон, — выдает севшим голосом, но, кажется, давится воплем. — А что ты вообще знаешь? Ты убегаешь, потому что считаешь, что недостоин любви. Твои страдания вовсе не делают тебя особенным, Хаус. Они делают тебя отвратительным идиотом, — Уилсон методично препарирует безнадежность в его глазах. — Что ненавижу мюзиклы. — Так пойдешь с ней? — Да.       Кэмерон пожизненно находится в абсолютно неуловимой точке на шкале сумасшествия. Она функционирует как качественный ремейк почти-идеальной женщины, пока дело не касается собственных отношений. И тогда все идет крахом.       Влюбиться в умирающего и выйти за него замуж — конечно. Интересоваться хорошим и славным коллегой — ни за что. Хранить во сне поцелуй, которого не было — да.       У Чейза нет ни единого шанса. — Хорошо, что ты с нами, — звучит по-дружески. К счастью, он привыкает к этой мысли. — Наверное, — Кэмерон пожимает плечами и не знает, во что это выльется. — Получается, не приняла предложение Кадди? — Форман уточняет. — Рискованно. Она больше не спросит. — Хаус не отпустил. — А ты хотела?       Она не отвечает и машинально оглядывается, чувствуя движение за спиной. Эллисон не могла этого захотеть. Не по собственной воле. — К тебе есть дело, — Хаус неопределенно окидывает ее коротким цепким взглядом. — Вау, как Чейз еще из штанов не выпрыгнул, — легко присвистывает, не обращая внимания на его возмущенное лицо.       Недогераневый моментально трогает щеки, и Кэмерон торопливо застегивает верхнюю пуговицу блузки. По горло. — Так что за дело? — Форману не терпится выяснить, и плевать он хотел и на Эллисон, и на ее блузку. — Вас в смотровой ждет мужчина с опухшим достоинством и отсутствием собственного… достоинства. Во избежание увольнения Кэмерон от увиденного — идешь ты. И Чейз. — Вы думаете, она не в курсе? — он саркастически, но беззлобно смеется. — Я думаю, вам пора. Поверь, там есть, на что взглянуть.       В кабинете становится так тихо, что слышно, как в голове у Эллисон тяжело качается маятник шального желания вломить Хаусу за дурацкий некомплимент вперемешку с найденной точкой ее сумасшествия. Воля у Кэмерон не резиновая.       Влюбиться в отвратительного идиота — однозначно да. — Я не сказал, что это некрасиво, — лучше бы вообще ничего не говорил.       Минута молчания тянется так долго, что Эллисон успевает в очередной раз простить. — Почему дело именно ко мне? — она может быть наивной, но далеко не глупа. — Потому, что у меня только два билета. Форман и Чейз обидятся, — Кэмерон терпеливо ждет конкретики. — Сегодня, в семь, я заеду. — У меня дежурство до полуночи, — единственное, что приходит на ум. — Поставлю кого-нибудь. — Так нельзя, — она качает головой и прикусывает язык.       Вот сейчас все разрушится. — Кто сказал? — Хаус приподнимает бровь. Разрушенным он не выглядит.       Скорее, наоборот. — Трудовое законодательство, — Кэмерон почти ненавидит себя за привычку действовать в рамках условной нормы. — То есть нет? — уточнение крошится в звенящем пространстве. Целостность, перекрученная на мясорубке в фарш. — Только если решится вопрос с работой, — Эллисон очень хочет довериться Хаусу.       Больше верить некому. — Тогда будь готова к семи, — неприличная пауза для набора воздуха. — И ты не спросишь, свидание ли это? — Не спрошу, потому что вы не знаете, — Кэмерон медлит секунду. — А это оно?       Долго ждет ответ. Хаусу признать — как насовсем бросить викодин, как пожизненно отрабатывать в скучной клинике или как забыть о фоново, но постоянно ноющей ноге. — Да, — он годами тренировался не оступаться.       И вся эта вечность идет к черту. — Надену другую блузку, — Эллисон наконец выдыхает. Улыбается.       Она просто потрясающе красива.              Кэмерон не нужно стараться, чтобы выглядеть хорошо. Достаточно надеть браслет и отбросить сомнения. Но она старается.       В спешке накидывает пальто и выходит из дома за четверть часа, несправедливо обзывая это уважением к чужому времени. — Привет. — О, вы уже ждете, — она не помнит, когда Хаус вообще приходил вовремя. — Не встретил копов, — пожимает плечами и, естественно, не оправдывается. — Поедем на нем? — Кэмерон слабо представляет себе, как это сделать в платье, и с недоверием косится на Хонду. — Это «она», — Хаус любовно поглаживает рыже-черный бок. — Ты рассчитывала на лимузин? — И как ее зовут? — откровенно говоря, Эллисон вообще ни на что не рассчитывала. — У девочки нет имени, — он усмехается и щурится от ветра. — Держи шлем и залезай как-нибудь, иначе опоздаем, — Хаус намеренно не использует «мы», будто боясь испугать.       Но Кэмерон три года как ничего не боится. — Наденьте. Я и так за вами, а ветер сильный, — она не берет шлем. — Твои очаровательные мозги некрасиво разлетятся по асфальту. — Не думаю, что вы настолько плохо водите. — Тогда не смотри на дорогу, — Хаус больше не настаивает. — А куда едем? — Эллисон ведь даже не спросила, господи. — Пить пиво и смотреть футбол. — Ненавижу футбол, — не верит, естественно. — Какое совпадение. Именно поэтому едем на мюзикл, — Хаус красноречиво качает головой. — Вау. Не знала, что вам такое нравится, — Эллисон удивлена. — Я тоже, Кэмерон. Держись.       Она заученным движением хватается за края сиденья сбоку и едва различает спокойное «не так» сквозь порыв ветра. Осторожно сцепляет руки под грудью Хауса и честно не смотрит на дорогу.       Эллисон ведь привыкла ему подчиняться. И ничего, что для этого приходится на микромгновение уткнуться лбом в его спину и для достоверности закрыть глаза.       Улыбается.       Богом дано учить, кормить и лечить людей. Любить и смотреть мюзиклы дано дьяволом. Хаус не предлагает прогуляться до начала, не забирает у Кэмерон пальто и совершенно не обращает внимания, во что она одета. — Красивые туфли, — боже, какие у нее ноги.       Эллисон кивает в знак благодарности и расстегивает легкий пиджак. Облегающая красная ткань на груди выразительно подчеркивает тонкие ключицы и, естественно, привлекает внимание.       Кэмерон не надевала это платье почти год. — «Красавицу и Чудовище» смотрела? — Хаус не объясняет, а ей не требуется уточнений. Не отвечает, но в глазах легко можно заметить укор и неуловимо короткую полуденную тень. — Почему сюда? — бросает взгляд на часы. — Туда, куда Уилсон предложил билеты. А я не специализируюсь на… таких вещах, знаешь ли, — пересилить себя и назвать «такую вещь» свиданием было бы уже слишком. — Знаю, — больше, чем стоило бы.       В самом центре партера немноголюдно, но, чтобы занять места, приходится быть осторожным. Хаус кивком предлагает Эллисон пройти вперед, и она, естественно, не сопротивляется и практически крадется вдоль ряда, то и дело извиняясь. — Зачем ты вечно просишь прощения? — Хаус вслед за ней усаживается на место. — Воспитанные люди обычно так и делают, — Кэмерон коротко фыркает. — Тут тепло, — стягивает пиджак и аккуратно кладет на колени. Перекидывает волосы на одну сторону и с интересом разглядывает зал.       Воспитанные люди обычно не рассматривают соседей по креслам. — И красиво, — Хаусу вообще наплевать на зал. — Мне тоже нравится, — она пожимает оголенным плечом.       Периферическое зрение отключается.       Гаснет свет.       Хаус не умеет бесполезно просиживать три часа в духоте, пялясь на сцену. Поэтому уже минут через двадцать коротко окидывает взглядом зал, надеясь отыскать что-нибудь более любопытное среди зрителей. Сам с собой играет в «поставь диагноз по лысине впереди сидящего». Это все равно увлекательнее.       Да что угодно увлекательнее. Например, заметить, что у одного из артистов криво сросшийся перелом руки. Или что на огромной хрустальной люстре не хватает нескольких светильников.       Или что у Кэмерон действительно неподдельное восхищение в глазах. И родинка на плече. — Выйдем, пока антракт? — она чуть прищуривается от включившегося света. — Если хочешь, — неопределенно кивает Хаус и пробирается к выходу из зала.       В холле все только и делают, что обсуждают увиденное. Неуютно и не в своей тарелке. — Вам как? — Эллисон ожидаемо присоединяется и, накидывая пиджак, останавливается у лестницы. Пристально смотрит с подозрительным вниманием. — Ничего так, — Хаус понятия не имеет, о чем речь. — Пойдемте отсюда, — легкая усмешка. О нет, Кэмерон далеко не дура. — Вы же терпеть не можете такие мероприятия. — А ты что скажешь? — он почти благодарен ей за эту проницательную откровенность. — Неважно, что я скажу. — Важно, что думаешь, — трость противно стучит по дорогущему мрамору в подтверждение слов. Такой себе метроном. Дает время обдумать ответ. — Не хочу, чтобы вам было некомфортно, — Эллисон уже спускается по лестнице, ведущей к гардеробу. — Да и мюзикл так себе, — неправда, но ни в какое сравнение с честным признанием не идет. — Вообще-то я заказал домой проститутку только на двенадцать. Еще полно времени. — Отвратительная шутка, — Кэмерон искренне смеется. — Хотите перекусить? — Я бы лучше выпил. — Вы за рулем. — Правила созданы, чтобы их нарушать.       «Не ввязываться», например. — Проститутка будет не в восторге, — Эллисон иронично поддерживает. — Наплевать, сейчас отменю, — Хаус чуть отходит в сторону и быстро набирает номер телефона, пока она берет верхнюю одежду у гардеробщицы и молча уничтожает ее взглядом под «любовница поди». — Проститутка отменена, — он выглядит гораздо более довольным, чем в зале. — Серьезно? — Кэмерон, конечно, не верит в его сегодняшний план, а вот в довольство Хауса верить получается легко. Почти против воли улыбается. — Да. Любезно согласилась забить место в «супер крутом рокерском и бла-бла-бла» баре, — там Хаус будет точно в своей тарелке.       Чувствует себя, как старшеклассник, которому удалось сбежать с ненавистной контрольной, и теперь он прячется за школой и рискует быть застуканным.       Еще не ликование, но уже не равнодушие.       Эллисон ужасно все это нравится, и она выскакивает на улицу, едва накинув пальто на плечи. Ветер распахивает полы, прокатываясь дробью по ключицам. — Хочешь выманить у Кадди побольше денег за больничный? — привычная ирония тает в жалком подобии внимания к ее здоровью, и Кэмерон, естественно, послушно застегивает пальто. Среди нормальных людей это вроде как называется проявлением заботы.       Еще не, но уже да. — Поехали.

Идём пить сидр, глядеть тебя красивую

Глядеть тебя, жалуясь, расцвести бы

      Надежда умирает последней, но эта сволочь откинула копыта раньше, чем Хаус появился на чертов свет.       Он старается забыть лицо в зеркале пятилетней давности — отражение потерявшего свою суть. Вопреки всему, не хлопнул дверью и не бросил вызов. Так, вышел, не оглядываясь, чтобы не помнить ничего. Подружился с тростью, целовался с болью, молился, чтоб сдох.       Хаус больше не был Богом, потому что не смог спасти даже себя. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих.       Его руки запачканы в викодиновой крошке. — Все хорошо? — Эллисон решается нарушить туманную тишину между. Такая бывает на рассвете или после сильного дождя. — Да, — кажется, для того, чтобы напомнить о сути.       Если быть Богом невозможно, то единственный выход — ввериться в чистые руки. — Если что-то не так, можете обратиться ко мне, — Кэмерон не пьянеет, но щеки чуть трогает румянец. — Зачем? — Хаус не смотрит на нее, залпом опрокидывает стопку и жестом просит бармена повторить. — Чтобы знать, что вы не один, — Эллисон чувствует, что начинает откровенно заговариваться. К несчастью, в будний день в баре достаточно тихо, чтобы услышать. — Я люблю быть один. Мне никто не нужен, Кэмерон, — услышал. К счастью, она достаточно выпила, чтобы не заметить ломкую паузу между словами. — Почему вы не хотите принять, что вас могут любить? — будь это не Эллисон, вопрос бы звучал издевательски. Но это же она — не медленно лезет под шкуру, а коротким рывком сдергивает ее живьем.       Вау, впервые не становится больно. — Потому, что так Уилсон сказал, — Хаус наконец поворачивается к ней и тиранит глазами так, что Кэмерон невольно отводит взгляд. — А кому бы вы поверили? — вот сейчас она расколется. — Себе. — Жаль, что не выходит, правда? — коротко усмехается и не ждет ответа. — У вас, кроме травмы ноги, деформация гордости, — сводит к шутке и аккуратно касается его предплечья. Двухсекундный контакт, чтобы вернуть в «сейчас».       Эллисон — чертовски крепкий орешек. — Так, Кэмерон, давай поболтаем о чем-нибудь приятном, — у нее получается. Хаус переводит тему и, мать твою, действительно отпускает. — Например? — она знает. Улыбка раскрывается цветком бадьяна на губах со вкусом глинтвейна. — Почему ты больше не с Чейзом? — если это приятное, то Кэмерон — идиотка. — Потому, что я не была с Чейзом. Из-за… всего, — точно идиотка. — Удивительно. Два хорошеньких молодых врача добираются до постели, и все так бесславно заканчивается, — Хаус еще не перебрал, но алкоголь развязывает язык. — Хорошеньких? — Эллисон слышит все, но отвечает только на то, что хочет услышать. — Чейз просто душка, — хрипловатый смех. — Я ему передам, — она, разумеется, не интересуется, где находится ее место в личном рейтинге пристрастий Хауса. — Не передавай, а то еще накинется на меня в темном углу, — Хаус такой Хаус. И Эллисон, вопреки всему, это так нравится. — Окей. А что передать Кэмерон? — она одним глотком допивает глинтвейн и на мгновение теряет грань допустимого. Спохватывается слишком поздно и в ужасе прикрывает лицо ладонью, чтобы не слышать-не видеть-не знать.       Она почти физически слышит эту долгую паузу. А потом левый висок насквозь простреливает короткое теплое касание губ. Остро пахнет бурбоном и железно — натянутыми разодранными нервами.       Эллисон готова поклясться, что вовсе не на ее виске прямо сейчас можно увидеть, как расцветает пулевое пробитой неуязвимости. — Ничего. Ты же не идиотка, — Хаус хочет отстраниться так же быстро, как приблизился до этого, все меняющего. Кэмерон знает, что это значит.       Знает, и потому позволяет себе удержать, чтобы сразу же осознать, какую непоправимую дикость она собирается совершить. Замирает и яростно закусывает губу, желая с помощью резкой боли вернуться в реальность, где это не имеет права на существование. Хочет запомнить отражение в потемневших грязно-сероватых глазах напротив и зачем-то не забывает, что обычно натыкается в них на голубой.       Но это — не обычно.       У Хауса сумасшедшая сила воли, которая оглушительно тихо рвется пополам коротким вздохом Эллисон. И в следующую секунду Кэмерон забывает, как дышать. Закрывает глаза, но остро чувствует это каждой дрожащей клеточкой тела.       Чертов бурбон.       Алкогольный шлейф раскрывается на губах таким возможным и таким настоящим поцелуем, что вся эта вечность идет к черту. Хаус застывает в ней плавящимся стеклом.       И тогда Эллисон мучительно медленно отстраняется первая. — Мюзикл закончился три часа назад. Я тебя отвезу, — у него во взгляде воют киты. А еще под прохладной ладонью — родинка на коже. Его рука продолжает отчаянно сжимать голое плечо Эллисон. Так, будто отпустить — значит потерять.       Хаус больше не Бог, потому что Бог есть любовь. — Все хорошо? — Кэмерон не боится ни его, ни черта. И, вопреки всему, не старается вырваться, убежать и забыть.       Остается. И успокаивающе гипнотизирует штормящее море напротив, чтобы запомнить это.       Хаус не дружит с головой и целуется с Кэмерон. — Да. Спасибо, Эллисон, — молится, что выжил. — Скоро закрываемся, — бармен вежливо напоминает. — Мы уходим, — Хаус уже не знает, чего вообще стоит бояться, и невесомое «мы» прозрачно-хрустально звенит стопками и бокалами.       На улице спит глубокая ночь, а рыже-черная Хонда противно тормошит ее низким рокотом мотора.       Просыпаться не хочется.       Кэмерон не нужно напоминаний, чтобы держаться так, как хочет Хаус, а ему — чтобы сорваться и перебудить район ревом движка, выдающего запредельную скорость. Эллисон приходится сильнее сжать руки, чтобы не упасть.       Она не знает, что этого, оказывается, достаточно и для того, чтобы не дать упасть. — До завтра, — Хаус останавливается у ее дома и не глушит мотор. — Спокойной ночи, — Кэмерон могла бы просто уйти.       Не могла. Напряженно вчитывается в его глаза, чтобы понять, насколько тяжелым будет «завтра». — Все хорошо, — господи, как легко.              Девочка без имени бросается в ночь только через полчаса. Ровно в тот момент, когда в окнах напротив       гаснет свет.