За тобой

      Стальные ворота частного дома разъехались, открывая прямой вход в отдельную личную вселенную. Автомобиль Мин оставил в гараже, а сам поднялся на террасу. Триста квадратных метров безраздельного пространства, стекла и стали, с панорамным видом на ухоженный двор, в спальном районе Сеула.       Юнги переступил порог, и тяжёлая дверь из матового чёрного дерева захлопнулась за его спиной с еле слышным, но окончательным щелчком замка. Тут же его накрыла тишина.       Не та благородная, что царила в его кабинете, а глубокая, гулкая, давящая пустота...       Мужчина швырнул ключи от машины на низкий столик. Звон металла о камень прозвучал неприлично громко, но тут же был поглощён молчанием апартаментов. Юнги сделал несколько шагов по плитке, отозвавшихся эхом в пространстве. Мин оставил пакет с круассанами на кухонном острове. Белый бумажный пакет показался жалким и неуместным посреди этого холодного совершенства.       Юнги не стал включать основной свет, лишь коснулся сенсора слабой подсветки. Выступили из полумрака контуры мебели. Сначала большой диван угольно-серого цвета, затем несколько кресел, стеллажи с книгами и длинный стол. Всё было безупречно, стерильно, как в выставочном зале. Мужчина подошёл к панорамному окну, упёрся ладонями в холодное стекло. Сеул гудел где-то за забором, далеко от спального квартала. Центр города жил своей бешеной жизнью, миллионами огней, машин и судеб. Здесь, в этом стеклянном бетонном замке, наоборот была мёртвая зона. Его зона.       Тоска...       ...подкралась незаметно, как всегда. Сначала просто лёгкое непривычное чувство. Мин потянулся к воротнику рубашки, с силой дёрнул галстук и рывком ослабил узел. Шёлк со свистом скользнул по ткани. Юнги сбросил пиджак прямо на спинку кресла.       «Малыш, прошло три дня. Как же сильно я скучаю...» — признался он себе в полной темноте.       В прохладном воздухе гостиной раздался протяжный выдох. Перед глазами всплыло другое воспоминание.

***

      Государственная клиника, пахнущая антисептиком и болью. Юнги лежал в палате кардиохирургического отделения, которая была наполнена ритмами и звуками, что заменяли его собственные. Ровное механическое шипение кислородного аппарата. Мягкий, но до боли навязчивый пик-пик-пик кардиомонитора, выстукивающий эфемерную нить его нынешнего существования. Глухое бульканье дренажей, выводящих из его тела последствия войны, которую там провели скальпели и руки хирургов.       Мужчина оставался неподвижен, прикованный к койке паутиной трубок, проводов и катетеров. Его тело, ещё недавно сильное и подтянутое, сейчас было словно чужим. Неким хрупким сосудом, наполненным болью и страхом. Грудь, упакованная в тугой корсет повязок, горела огнём, напоминая о распиленной и заново стянутой титановой проволокой кости. Каждый вдох давался с трудом, был коротким и прерывистым, как будто бы лёгкие просто забыли, как это делать.       Мин был зверем в клетке. Злым, униженным и разбитым. Он рычал на врачей, швырял всё, что попадало под руку, даже в невиновных медсестёр. Тело мужчины было сломлено, но гордыня нет. Он ненавидел эту слабость, эту зависимость и вынужденную беспомощность. Мир сузился до размеров одной приватной палаты, наполненной болью и яростью.       Дверь открылась, и он, не глядя, рявкнул.       — Я сказал, чтобы меня все оставили в покое! Выйди вон!       Ответа не последовало, наоборот, послышались тихие шаги. Мин повернул голову, превозмогая боль в шее и готовый изрыгать проклятия. Там стоял не врач, а молодой парень лет двадцати. В медицинских лёгких синих штанах и такой же рубашке. В руках он держал пластиковый поднос с едой. Телосложения худощавого, с мягкими, почти девичьими чертами лица, большими карими глазами и губами, припухшими, будто от лёгкого укуса. Волосы русого цвета небрежно спадали ему на лоб.       — Мне сказали, что вы не едите, — голос у парня был тихим, но не дрожащим и вообще не испуганным.       — А тебе сказали, что я могу этим подносом прибить тебя к стене? — прошипел Юнги, ощущая, как адреналин от злости снова заставляет его сердце биться чаще.       — Сказали, — спокойно произнёс парень и осторожно кивнул.       Глаза он не опустил, а с любопытством рассматривал Юнги, будто какого-то редкого, но опасного зверя. Парнишка предпринял вторую попытку.       — Если вы не будете есть, то не восстановитесь. А если не восстановитесь, то останетесь здесь надолго, — после этих слов он надул губы.       Мин фыркнул, но боль в боку заставила его сморщиться.       — Как тебя зовут, самоубийца?       — Пак Чимин, — он подошёл ближе и поставил поднос на прикроватную тумбочку. — Вам нужно поесть. Хотя бы суп!       — Убирайся к чёрту! — рыкнул Мин.       — Не могу. Это моя смена, — настаивал Пак.       — Я пожалуюсь, и тебя отсюда выгонят, — защищался Мин.       — Да, ради бога, — Чимин пожал одним плечом. — Мне не платят. Я волонтёр и здесь по собственному желанию.       Юнги впервые за несколько дней оказался в тупике. Его обычные методы в виде угроз, влияния и давления вообще не работали. Этот парнишка был словно с другой планеты. Мужчина молча наблюдал, как тот расставляет еду, поправляет подушку, не прикасаясь к пациенту.       — Что ты здесь делаешь? — хрипло спросил Юнги уже без прежней злобы. — Будешь рассказывать мне о боге и спасении души?       Чимин на секунду встретился с ним взглядом, и в его глазах мелькнула тень улыбки.       — Нет. Я здесь, потому что мне нравится помогать. А вы… выглядите так, будто вам помощь нужна больше всего. — Парнишка даже засмущался от собственных слов.       — Ты даже не представляешь, насколько ты ошибаешься, — мрачно пробурчал Юнги.       — Может быть, — согласился Чимин, закончил свои приготовления и сделал шаг назад. — Суп остынет. Попробуйте. Он… неплохой.       — Убирайся, — сказал Юнги, но уже без прежней силы, поскольку прозвучало это скорее как просьба оставить его в покое.       Чимин кивнул и направился к двери, но уже на пороге обернулся.       — Если будет нужно… я рядом. Просто нажмите кнопку вызова.       Дверь закрылась, и Мин остался один, с ненавистью посмотрев на куриный бульон. Его желудок предательски заурчал. Мужчина продержался ещё минут десять, прежде чем с проклятием потянуться к ложке. Движение отозвалось болью во всём теле. Суп и правда оказался вкусным.

***

      Так началось их знакомство. Пак появлялся каждый день. Он не лез с расспросами и не пытался утешать. Просто и ненавязчиво делал свою работу. То поправлял простыни, то приносил еду, иногда менял воду в графине. Однако всегда был тихим, но не робким. Парень ни разу не отвёл глаз, когда Юнги пытался его запугать своим знаменитым сверлящим взглядом.       Однажды, в особенно паршивый день, боль была нереально сильной, а ярость абсолютно ослепила. Именно тогда Юнги не выдержал и швырнул графин с водой в стену. Стекло разлетелось осколками, вода потекла по стене.       «Как же я хочу сдохнуть! Или чтобы меня оставили в покое! Все!» — рычал от этих мыслей Мин, задыхаясь от боли и бессилия.       Из-за внезапного шума в дверях снова появился Чимин. Он посмотрел на лужу, потом на осколки и затем на пациента. Парень не произнёс ни слова, лишь спустя несколько минут вернулся со шваброй и совком. Убирал он это молча и методично.       — Зачем ты это делаешь? — хрипло спросил мужчина, когда тот закончил. — Я же урод. Ору на всех. Тебе что, нравится быть козлом отпущения?       Пак поставил швабру в угол и уставился прямо на Мина.       — Нет, — ответил он просто, — однако кто-то должен это делать. А вы… вы не так страшны, как кажетесь на первый взгляд.       — Ты ничего обо мне не знаешь!!! — захлёбывался злостью Юнги.       — Знаю, — Чимин посмотрел прямо на него, а взгляд был чистым и твёрдым. — Вы хотите, чтобы все вас боялись. Потому что вам самому страшно находиться в таком положении. Кричать и кидаться вещами — это единственный способ, который вы знаете, чтобы об этом сказать.       Юнги онемел.       Никто.       Никогда.       Ни один человек в его жизни не решался сказать ему такое прямо в лицо. Сейчас он был обнажён и физически, и духовно. Теперь же случайно оказался понят этим долговязым мальчишкой-волонтёром с грустными глазами. Вместо ярости мужчина почувствовал… облегчение. Словно огромный, давящий камень сдвинули с его груди. Юнги рассмеялся. Это был хриплый, нездоровый звук, больше похожий на лай.       — Чёрт возьми, парень. Ты либо гений, либо идиот, — выдал Мин.       — Возможно, и то, и другое, — уголки губ Пака на мгновение приподнялись.        Первая улыбка, которую Юнги увидел на его лице. Она изменила всего парня, сделала его лёгким и светлым в глазах злобного Мина. С того дня всё изменилось.

***

      Воспоминание отпустило мужчину так же внезапно, как и нахлынуло. Он открыл глаза и обнаружил, что по-прежнему стоит у окна, упершись лбом в холодную поверхность. В отражении он видел лицо человека, которому снова было страшно и одиноко. Он отшатнулся, а взгляд упал на белый пакет, одиноко лежащий на столешнице.       «Эти круассаны просто глупая, нелепая попытка принести сюда кусочек того тепла, которое ушло вместе с отъездом Чимина. Надо же было матери так жёстко настаивать на том, чтобы МОЙ малыш навестил её сестру и детей. Нахрена???» — задумался на секунду Мин, а потом резко развернулся и прошёл в спальню.       Огромная кровать, застеленная чёрным шёлком, казалась негостеприимным и холодным полем. Юнги снял рубашку, небрежно сбросил брюки и остался в боксерах. Его тело, сильное, тренированное, со шрамами, старыми и теми, что он получил полгода назад после операций на сердце, выглядело странно на фоне идеальной кровати в пустой комнате. Мужчина повалился на матрац, уткнувшись лицом в подушку. От неё пахло его шампунем и его же парфюмом. Только вот не было того сладковатого, ванильного запаха, который всегда оставался на подушке Чимина. Того аромата, который Мин тайно вдыхал по утрам, когда малыш ещё спал. Мужчина снова закрыл глаза и поднёс к уху телефон. Нажал на полученное голосовое сообщение.       Сначала была просто тишина. Потом прерывистый, неглубокий вдох.       — Юнги… — голос парня звучал приглушённо, сдавленно, будто он говорил, уткнувшись во что-то. — Всё нормально… тут… хорошо. Тётя накормила… — Пауза. Ещё один вдох, более резкий. — Просто… мне тебя не хватает. Просто хоть слово…       Тут же Юнги прислушался и выхватил из тишины тихое, сдавленное всхлипывание, потом ещё одно и затем шёпот, полный стыда и тоски.       — Прости…       Сообщение оборвалось. Мужчина замер и сжал телефон в руке так, что затрещало стекло защитного экрана.       Его котёнок.       Его волонтёр.       Его мальчик.       Тот, кто не боялся его, когда он был сломанным зверем. Тот, кто видел в нём человека...       «Там, в Пусане, Чимин плакал, потому что его родственники снова внушали ему, что он ничего не стоит? Что я — плохой человек? Малыш скучает?»       Ярость, слепая и всепоглощающая, поднялась в нём, смывая тоску. Ненависть к людишкам, которые посмели обидеть его Чимина. Злость на себя за то, что позволил парню уехать, поддавшись на уговоры «навестить семью». Мин перевернулся на спину и уставился в тёмный потолок. Его глаза, блестящие от слёз, теперь горели холодным, стальным огнём. Сжатые кулаки медленно разжались.       Юнги принял решение мгновенно и без колебаний, как всегда. Он потянулся к служебному телефону у кровати и набрал номер.       — Меня не будет завтра целый день. Может, два, — бросил он в трубку, не поздоровавшись. — Все встречи перенести, потому что у меня срочный выезд.       На другом конце ассистент попытался выяснить детали и предложить альтернативы, но у него ничего не вышло.       — Нет, — голос не терпел возражений, — это не обсуждается.       Мин положил трубку и тут же поднялся с кровати. Он быстро подошёл к зеркалу во всю стену и посмотрел на своё отражение. Ему не понравилось собственное разгорячённое злостью лицо, голый торс со шрамами, потому что он не видел тут идеального бизнесмена. Только старого знакомого, того самого зверя, Демона. С одной лишь разницей — у этого имелась совершенно чёткая, ясная цель. Мужчина отвернулся и быстрыми, решительными шагами направился к гардеробной. Ему не нужна была деловая одежда. Наоборот, лучше всего сейчас подошли бы простые джинсы и льняная белая рубашка.       Пусан был далеко, но не настолько, чтобы не преодолеть расстояние за ночь. Ради одного-единственного человека он был готов снова стать кем угодно. Демоном для других и тихим пристанищем для любимого малыша. Юнги вышел из дома, даже не оглянувшись на пустоту. Она больше не имела значения.