Голосовое сообщение. Пусан
28 сентября 2025 г., 15:18
В тот же день в Пусане
Воздух в Пусане был более плотным, влажным, пропитанным солью, запахом рыбы, водорослей и дизельными выхлопами портовых грузовиков. После стерильного, кондиционированного воздуха сеульского дома казалось, что дышишь густым супом. Аромат въедался в одежду, в волосы и даже в кожу. Чимину всё время казалось, что он чувствует его прямо на языке: привкус солёный и немного горький. Пак стоял у открытого окна в комнате двоюродного брата, который теперь учился в Тэгу. Ну, в той, что выделили. Пусть и была она маленькая, заставлена старыми учебниками, завешана плакатами с K-pop группами пятилетней давности и завалена коробками с какими-то ненужными вещами. Здесь пахло пылью, затхлостью и тётиными жареными анчоусами, запах которых проникал повсюду. Вид из окна был не на бескрайнее море, как в туристических буклетах, а на узенькую улочку, заставленную мопедами, и прямо на глухую стену соседнего дома. Только где-то вдали слышался гудок парома, напоминающий о близости моря. Чимин обхватил себя руками после того, как почувствовал холодок, ворвавшийся с улицы. На парне были простые спортивные штаны и застиранная футболка. Та самая обычная одежда, что он сюда привёз и которую тётя одобряла. Она называла весь набор «нормальной одеждой для нормального парня» с едва уловимой укоризной в голосе. Всё выглядело так, будто его обычные сеульские джинсы и рубашки от небезызвестных брендов были костюмом павлина. Пак закрыл глаза, пытаясь представить себе вид, что открывался из их спальни в Сеуле. Уютный, ухоженный двор. Воздух лёгкий и чистый, а главное тишина и запах. Аромат парфюма Юнги, который тот оставлял на подушке на своей стороне кровати. Сандал, бренди, дорогое мыло, всё это значило для парня лишь одно… Дом… Здесь же откровенно пахло тоской. Телефон лежал на столе молча. Он отправил Юнги сообщение утром. Простое селфи, глупое и сонное. Ответ пришёл почти сразу, сухой и лаконичный, как всегда: «Ленивец безнадёжный. А твой старый Демон уже почти разобрался с одним упырём...». Конечно, Пак понимал, что он не попробует эти десерты, будучи в Пусане. Просто ему было приятно осознавать, что подобные глупости Мин делает ради него. Сердце сжалось от знакомого, ноющего чувства. Неужели Юнги и правда так легко отпустил его? Он знал, как Юнги занят работой, где испытывает постоянные стрессы. Раньше он всегда находил секунду, чтобы прислать хоть что-то. Смешной мем или голосовое, где он бурчит на какого-нибудь идиота-конкурента, или просто сердечко. Сейчас же прошёл весь день и ничего… — Чимин-а! Иди ужинать! — прокричала снизу тётя, а голос её, пронзительный и нетерпеливый, врезался в уединение парня, как нож. Чимин вздохнул и потянулся за телефоном. «Может, он просто не услышал? Может, пришло что-то?» — молился про себя Пак, но экран был пуст. Навязчиво висело только время и уведомление о низком заряде батареи, впрочем как и его собственной. Спускаясь по скрипучей лестнице, парень чувствовал себя чужим в этом доме. Всё здесь было таким знакомым из детства, но ничто не было родным. Диван, застеленный тёмным пледом, чтобы не испачкали. Телевизор, всегда громко работающий на каком-то ток-шоу, и вечный запах чего-то жареного и соевой пасты из кухни. Когда Пак спустился, то за столом уже сидели все домочадцы. Во главе дядя, молчаливый и вечно уставший, погружённый всем вниманием в приложение с прогнозом на рыбу. Рядом два его сына-подростка, так же уткнувшиеся в свои телефоны. Естественно, сама тётя, как главнокомандующий этого маленького царства. Она расставляла на столе миски с рисом, супом и бесчисленными закусками. — Садись, садись, — бросила она, даже не взглянув на парня, — и так остыло всё, пока мы тебя ждали. Чимин кивнул и молча сел на своё место. Пространство было тесным, локти членов семейства постоянно сталкивались. Он чувствовал на себе эти неприятные оценивающие взгляды. — Ну что, твой «архитектор» объявился? — начала тётя, с первых же секунд вонзая шпильку. Конечно, она нарочно делала акцент на словах так, будто говорила о какой-то сказочной профессии. Чимин ковырял рис палочками, но решил ответить. — Он на работе. У него важные проекты, — пожал плечами парнишка. — Важные проекты, — фыркнула тётя, громко хлебнув суп, — конечно-конечно. У всех важные проекты. Особенно у тех, кто разъезжает на машинах за полмиллиарда вон и носит часы дороже, чем этот дом. — Мама, — попытался вставить слово один из подростков, но тётя его тут же осадила взглядом. — Я же тебе говорила, — продолжила она, обращаясь к Чимину своим сладковато-ядовитым голосом, полным ложного сочувствия, — я сразу сказала, когда ты в первый раз привёз его сюда. Смотрела на него и видела, что он обычный бандит в дорогом костюме. Такие не меняются, сейчас вот поигрался с тобой и бросил. Нашёл кого-то новенького, пока ты здесь сидишь и ждёшь. — Он не бросил меня, — тихо, но по-своему твёрдо заявил Пак, а пальцы сжали палочки так, что костяшки побелели. — И он не бандит. — А кто он? — Тётя уставилась на него с неприятным прищуром. — Ну? Строительный магнат? Да? А почему у него на руках такие шрамы? Почему взгляд такой… волчий? Почему от него пахнет опасностью, как от старого пистолета? Ты думаешь, я слепая? — Он попал в аварию, — это была единственная версия, которую они придумали с Юнги для посторонних, — полгода назад. И пришлось долго восстанавливаться. — Ага, «аварию», — тётя язвительно усмехнулась. — Ну конечно, и его «бизнес» тоже такая «авария». Ты такой наивный мальчик, Чимин, слишком добрый для этого мира. Он тебя купил своими деньгами и дорогими подарками, а теперь, когда ты ему надоел, он тебя выбросил. Как пустую бутыль своего дорогого парфюма. Я же говорила. Каждое «я же говорила» впивалось в Пака, как игла. Он чувствовал, что в эти моменты по его спине бегут мурашки, хотелось закричать, рассказать им всем, какой Юнги на самом деле. Каким нежным и заботливым он мог быть, что вставал ночью, чтобы принести Чимину воды, если тот кашлял. Что слушал глупые истории о работе в больнице и никогда не смеялся над ними. Как его «волчий» взгляд становился тёплым и глубоким, когда он смотрел на одного только Чимина. Правда была в том, что Пак не мог всего этого им сказать. Эти люди не поняли бы и увидели только то, что хотели видеть. Лишь богатого, наглого мужчину, который совратил их наивного племянника. — Он тебе даже не звонил, да? — не унималась тётя, добивая. — Вот уже три дня. Я замечаю. Сидишь, в свой телефон упёрся, как в икону, а он молчит, потому что бросил тебя. Смирись. Может, всё и к лучшему. Наконец-то найдёшь себе кого-нибудь нормального, например, девушку. Потом создашь нормальную семью. Это стало последней каплей. «Нормальный. Дурацкое слово, которое все они повторяли, как мантру. Нормальная работа. Нормальная семья. Нормальная жизнь. Та жизнь, которую они для меня придумали. Жизнь, в которой не было места Мин Юнги», — совсем впал в отчаяние Пак. — Я не голоден, — Чимин резко встал, задев коленом стол так сильно, что аж миски звякнули. — Вот именно! — взвизгнула тётя. — Из-за него и аппетит пропал! Иди-иди, поплачь о своём мафиози! Думаешь, он передумает и вернётся? Дурак ты! Парень не стал ничего отвечать, лишь развернулся и почти побежал обратно наверх, в свою каморку, под смешки кузенов и неодобрительное ворчание дяди. Пак захлопнул за собой дверь и прислонился к ней спиной, отчаянно пытаясь отдышаться. Глаза наполнились предательскими слезами, а в горле застрял ком. Чимин подошёл к окну и снова уставился на стену соседнего дома. Давящая теснота этого места, людей и их убогих представлений о мире душила его. Никто его не понимал, никто и не смог бы понять то, что Юнги был для него не просто «богатым спонсором», он стал его спасением.***
Пак снова увидел ту больничную палату. Не уверенного в себе Мина, а того самого сломанного, злого, рычащего от боли и унижения. Чимин тогда не испугался. Он увидел в его глазах не ярость, а отчаяние. Боль, как у многих других пациентов, но в этом мужчине она была сконцентрирована настолько плотно, будто под высоким давлением. Парнишка, вопреки всем правилам и страху, который ему, к слову, внушали другие медсёстры… «Осторожно, этот пациент не в себе». ... рискнул и подошёл ближе, но не как медик к пациенту, а как человек к человеку. Он принёс ему не только еду, скорее молчаливое понимание. В какой-то момент этот огромный, опасный мужчина перестал рычать и начал… слушать, а потом и говорить. Обрывками, а дальше всё больше. Именно Чимин уговорил его пройти весь курс реабилитации. Парень сидел с ним ночами, когда нестерпимая боль возвращалась. Именно Пак видел, как Мин плакал во сне от кошмаров, видел его без всей этой брони из костюмов, машин и денег. Разглядел его настоящего и полюбил именно того человека. Со всеми его шрамами, демонами и невероятной, спрятанной глубоко внутри нежностью, которую тот показывал только Чимину.***
«Они… они называли меня купленным? Наивным? Неужели реально считают, что Юнги меня бросил?» — Слеза, наконец, скатилась по щеке и упала на подоконник, оставив тёмное круглое пятно. Потом другая. Пак снова взял телефон, а его пальцы сами потянулись к кнопке записи голосового сообщения. Он хотел быть сильным. Хотел сказать, что всё хорошо, что он справляется… …но когда открыл рот, то из него вырвалось только сдавленное: — Юнги… Чимин замолчал, пытаясь проглотить ком в горле. — Всё нормально… тут… хорошо. Тётя накормила… Ещё одна пауза. Он чувствовал, как предательская дрожь охватывает его тело. Тоска, давящее одиночество, ядовитые слова тётки… накатились на него неуправляемой волной, смывая всю храбрость. — Просто… мне тебя не хватает. Просто хоть слово… Тут-то он и сломался. Тихий детский всхлип вырвался из груди. Пак попытался сдержаться, но не смог. Слёзы текли ручьём, и он уже ничего не мог с этим поделать, но прошептал, полный стыда за свою слабость: — Прости… Чимин отпустил кнопку и швырнул телефон на кровать, как будто тот был виноват во всём. Тогда-то парнишка разрыдался по-настоящему, уткнувшись лицом в руки. Он плакал о Юнги, о Сеуле, о той жизни с любимым. Пак плакал, потому что боялся, что тётя права и его правда уже забыли. За окном пошёл мелкий противный дождь. Он накрывал серой пеленой стену соседнего дома. Настойчиво барабанил по крыше. Чимин не знал, что в этот самый момент, за сотни километров отсюда, человек, по которому он так тосковал, уже не слушал его сообщение. Самый любимый его человек уже мчался к нему навстречу сквозь ночь и дождь, ломая все правила и скорости, потому что для него не было на свете ничего важнее, чем заглушить эти тихие, прерывистые всхлипывания.
