За тобой

      Они застыли в объятиях посреди спящей улицы. Мир сузился до точки соприкосновения их тел и прерывистого дыхания Чимина. Особенно горячего у шеи Юнги, который как раз гладил его спинку, водил рукой по взъерошенным волосам и шептал бессвязные слова утешения. Даже скорее издавал звуки и вибрации, низкие, успокаивающие, казалось, заглушающие любую боль.       Чимин почти перестал дрожать и просто висел на своём мужчине, доверчивый и безвольный, как ребёнок, нашедший, наконец-то, потерянных родителей. Его пальцы разжали свою мёртвую хватку на хлопковой рубашке и теперь просто лежали на груди Мина. Пак прекрасно чувствовал под тканью ровный, мощный стук его сердца, который всегда успокаивал лучше любых лекарств.       — Я не думал… что ты приедешь, — прошептал парнишка, его голос был приглушённым.       — После твоего голосового я решил, что приеду, — тихо произнёс мужчина, а его губы коснулись виска парня. — Всегда приеду. Слышишь? Всегда. Прости, что забыл дома эти долбанные круассаны...       Тишину разорвал звук. Резкий, пронзительный, как удар хлыста. Скрип открывающейся входной двери. Чимин вздрогнул в объятиях, как от удара током. Всё его тело моментально снова напряглось, дрожь вернулась, став в десять раз сильнее. Пак инстинктивно попытался отстраниться, отпрянуть, спрятаться, но руки Мина не отпустили его, стали железными обручами, удерживающими его на месте. Мужчина медленно, очень медленно поднял голову. Взгляд, секунду назад мягкий и беззащитный, теперь метнулся к источнику звука.       К порогу того самого дома...       Там стояла тётя, освещённая жёлтым светом прихожей. В клетчатом халате, с лицом, искажённым гримасой самого настоящего, неподдельного отвращения. Её глаза, маленькие и злые, как у раненой птицы, были прикованы к ним.       Воздух моментально изменился. Из тёплого и влажного он стал сухим, наэлектризованным, готовым вспыхнуть от малейшей искры. Мин почувствовал, как начал закипать. Той самой яростью, что сопровождала его сюда сквозь ночь. Теперь она стала сфокусированной и острой, как лезвие бритвы.       — Пак Чимин! — тонкий голос прорезал ночь, визгливый и полный ядовитой праведности. — Что это такое? Немедленно вернись в дом!       Парнишка замер, превратившись в столб страха. Он пытался вырваться из объятий мужчины, но тот не ослаблял хватку.       — Тётя, я… это… — голос сорвался на жалкий, виноватый шёпот.       — Молчи! — она сделала шаг вперёд на холодный бетон крыльца босыми ногами. — Я вижу! Я всё вижу! Это твой… «друг»? Приехал проверить свою собственность? В два часа ночи? Какой позор! Что подумают соседи?       Мин не двигался, пока просто смотрел на неё. Лицо было каменной маской, но под ней бушевал вулкан. Каждое её слово, каждый неприятный взгляд становился каплей, падающей в его разгорячённое сознание. Юнги чувствовал, как Чимин сжимается у него в руках, как он пытается стать меньше, незаметнее, как от его только что обретённого спокойствия не остаётся и следа.       — Немедленно отпусти его! — тётя выкрикнула, тыча пальцем в Юнги. — Я сейчас же вызову полицию! Вы слышите? Я вызову полицию и скажу, что какой-то бандит приехал и похищает моего племянника!       Это было последней каплей. Мужчина медленно, почти театрально, отпустил Пака, но не оттолкнул его. Он просто освободил парня, позволив ему остаться стоять рядом, прижавшись к спине. Затем Мин сделал один шаг вперёд...       Всего один...        Однако это движение было настолько пóлно невербальной угрозы, что тётя инстинктивно отпрянула назад, к дверному косяку. Он не повысил голос, когда заговорил, его слова прозвучали тихо, низко, почти интимно, но несли в себе такую силу ледяного презрения, что воздух, казалось, застыл.       — Вызывайте, — сказал Юнги спокойно, глаза его, чёрные и бездонные, пригвоздили женщину к месту, — вызывайте полицию. Будет интересно объяснить им, почему взрослый, дееспособный парень не может встречаться со своим партнёром. Почему его держат здесь против воли, доводят до слёз. Я уверен, им будет очень… интересно.       Мин сделал паузу, позволяя этим словам повиснуть в воздухе. Тётя замерла с открытым ртом, её уверенность вдруг дала трещину, и пришлось искать слова.       — А пока вы будете звонить, — продолжил Юнги, и его голос приобрёл опасную мягкость, — я забираю Чимина. Он замёрз и расстроен. Мы уезжаем.       — Ты не имеешь права! — выдохнула она, но уже без прежней силы, осталась лишь злобная беспомощность. — Он здесь под моей ответственностью!       — Ваша «ответственность» закончилась ровно в тот момент, когда вы позволили себе оскорблять его и меня, — парировал мужчина отточенными, как лезвие, словами, — и судя по его состоянию, вы с этой ответственностью не справились.       Он повернулся к парню. Тот смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых смешались страх, облегчение и безграничное обожание. Мужчина снял с себя рубашку и остался в облегающей спортивной белоснежной футболке, и заботливо набросил хлопковую ткань на худые дрожащие плечи. Пак утонул в ней, как в одеяле.       — Идём, котёнок, — сказал Мин, и его голос снова стал тёплым и тихим, каким был минуту назад, произошла полная трансформация от ледяной угрозы к безграничной нежности, — мы уезжаем.       Он взял Чимина за руку очень твёрдо и уверенно. Повёл к машине предусмотрительно спиной к ошеломлённой и униженной женщине на пороге. Юнги не оглядывался, но знал, что она не посмеет сделать ни шагу, как не посмеет вымолвить и слово. Он завершил разговор всего парой фраз.       Мужчина усадил парня в пассажирское кресло, пристегнул его, как ребёнка, и закрыл за ним дверь. Прежде чем сесть сам, на секунду задержался и бросил последний взгляд на дом. На тётку, всё ещё стоящую в дверях с лицом, побелевшим от бессилия и ярости.       Их взгляды встретились через темноту. В Мине не было ни злости, ни ненависти, лишь холодное, безразличное презрение к чему-то мелкому, убогому и ничтожному. Он сел за руль, захлопнул дверь и завёл мотор. Рёв двигателя прозвучал как финальный аккорд. Юнги посмотрел на Чимина, закутанного в его рубашку, с благоговейным страхом.       — Всё хорошо, — тихо сказал Мин и провёл рукой по чужой бледной щеке. — Я с тобой, всё кончено.       Он тронулся с места, оставляя позади дом, полный яда, и женщину в тесном мирке. Впереди были только ночь и дорога.

Эти двое против всего мира.