My Curse, My Cure

--- Боль была не физической. Вернее, не только физической. Она была квантовым скальпелем, рассекающим саму ткань его существа. Она разрывала каждую клетку, каждый нерв, каждый клочок памяти, смешивая их с холодной, чужеродной субстанцией Изнанки. Это было похоже на то, как его выворачивают наизнанку, а потом снова собирают, но детали уже не подходят друг к другу. Сознание Уилла проваливалось в хаос. Вспышки. Звуки. Запахи. Парк развлечений. Колесо обозрения. Вкус сахарной ваты на языке. Ладони, липкие от сладкой газировки. Это было его воспоминание. Яркое, теплое. Но тут же его накрывало волной чего-то чужого, горького и металлического. Солнечный луч, падающий на страницу книги с изображением паука. Тишина пустого дома. Запах пыли и одиночества. Глухой звук захлопывающейся металлической двери. Холодный пол лаборатории под босыми ногами. Это было не его. Это было тяжелое, как свинец, наследие Генри. Он чувствовал, как их воспоминания сталкиваются, сплетаются, как нити двух разных ковров, создавая уродливый, несовместимый узор. Его собственная личность, и без того хрупкая, трещала по швам, уступая место чему-то новому. Чему-то общему. Боль отступила так же внезапно, как и началась, оставив после себя леденящую пустоту и странную, противоестественную ясность. Уилл открыл глаза. Он все еще был в Изнанке, но все вокруг изменилось. Багровый свет стал мягче, почти сумеречным. Вихри пепла застыли в воздухе, словно кристаллы. Они с Генри были не среди руин, а в идеальной копии гостиной Уиллеров. Мебель была сделана из того же слизкого, органического материала, что и весь этот мир, но формы были скопированы с дотошной точностью. Даже узор на диванной обивке. Генри сидел в кресле, которое должно было быть креслом мистера Уиллера. Его поза была расслабленной, почти небрежной. В руках он держал что-то, напоминающее бокал, но вместо вина в нем переливалась густая, черная жидкость. — Ну вот, — его голос больше не скрипел. Он звучал спокойно, глубоко, по-человечески. Почти приятно. — Тебе лучше? Уилл медленно поднялся с пола. Его тело слушалось его, но движения были чужими, слишком плавными. Он чувствовал невероятную силу, текущую в жилах. Силу Изнанки. Он мог ощущать каждую трещину в этом мире, каждое шевеление в тенях. Это было одновременно ужасающе и пьяняще. — Что... что ты со мной сделал? — голос Уилла звучал странно. Глубже. Без привычной дрожи. — Я дал тебе правду, — Генри отхлебнул из бокала. — Ты всегда хотел знать «почему». Теперь ты можешь увидеть все сам. Ты часть этого места. Так же, как и я. И всегда ей был. Он жестом пригласил Уилла сесть на «диван». Тот медленно опустился на склизкую поверхность. — Мы не монстры, Уилл. Мы — эволюция. Люди цепляются за свои примитивные эмоции, за свои стадные инстинкты. Они слабы. Они боятся одиночества больше смерти. А мы... мы свободны от этого. — Генри смотрел на него своими бездонными глазами. В них не было ни злобы, ни безумия. Лишь холодная, нечеловеческая логика. — Ты чувствовал это всю жизнь. Ты был другим. Чужим среди них. Майк, Лукас, Дастин... они приняли тебя, потому что ты играл по их правилам. Прятал свою истинную суть. Разве не так? Слова Генри попадали точно в цель, в самую глубокую, самую тайную рану Уилла. Да, он всегда прятался. Прятал свою чувствительность, свою уязвимость, а позже — свои чувства к Майку. Он был хамелеоном, стараясь слиться с фоном, лишь бы его не сделали изгоем. — Они мои друзья, — попытался возразить Уилл, но в его голосе не было прежней убежденности. — Они твои смотрители, — парировал Генри. — Они держат тебя в клетке собственных ожиданий. А я... я предлагаю тебе дверь на свободу. Внезапно стена перед ними снова ожила. Но теперь это был не просто экран. Уилл мог чувствовать происходящее там. Он чувствовал холодный пол под спиной своего физического тела в доме Уиллеров. Слышал приглушенные, искаженные голоса. «...пульс слабый, но стабильный! Дышит!» — это был голос Стива. «Мы не можем его трогать! Кто-нибудь, принесите одеяло!» — кричала Нэнси. И сквозь этот шум пробивался сдавленный, разбитый голос Джойс: «Мой мальчик... мой бедный мальчик... я здесь, Уилл, я здесь...» Уилл сжал кулаки. Боль, которую он причинял матери, была острее любой боли, которую Генри мог ему предложить. Он почувствовал порыв. Желание вернуться. Успокоить ее, сказать, что с ним все в порядке. Но в тот же миг он почувствовал нечто другое. Исходящую от Генри... нет, не от Генри, а от самого мира Изнанки — волну успокаивающей, холодной энергии. Она обволакивала его, как кокон, гася тревогу, притупляя чувства. Одиночество, которое он чувствовал среди друзей, здесь, в этой пустоте, исчезало. Его заменяла всеобъемлющая, безразличная тишина. И в этой тишине было странное утешение. — Видишь? — тихо произнес Генри. — Их мир приносит тебе только боль. Они будут держаться за тебя, пока ты нужен, как держатся за оружие в бою. А что будет после? Когда эта война закончится? Снова станешь тихим, странным Уиллом Байерсом, с которым никто не знает, о чем говорить? Генри встал и подошел к нему. Он был выше, и теперь Уилл смотрел на него снизу вверх. — Ты спрашивал, почему ты. Потому что ты выжил. Ты прошел через мою тень и не сгорел. Ты сильнее, чем думаешь. Сильнее их всех. Ты — мое продолжение. Единственный, кто способен понять. Он протянул руку. Его пальцы были бледными и длинными. — Останься. Добровольно. И я научу тебя не бояться. Научу тебя владеть этой силой. Ты больше никогда не будешь жертвой. Никогда не будешь один. Уилл посмотрел на протянутую руку. Затем на «окно», где его мать, рыдая, прижималась к его безжизненной руке. Он видел лицо Майка — бледное, испуганное. Майк смотрел на его тело с ужасом, в котором не было и капли того прежнего восхищения, что светилось в его глазах когда-то в далеком прошлом. Внутри него боролись два человека. Тот мальчик, который боялся темноты, который хотел, чтобы мама обняла его и сказала, что все будет хорошо. И тот, кто провел годы в аду, кто носил в себе частичку этого ада и выжил, закалившись, как сталь. Он поднял взгляд на Генри. На своего мучителя. На своего единственного по-настоящему по его мнению понимающего собеседника. И медленно, почти невесомо, Уилл Байерс протянул свою руку навстречу. В реальном мире мониторы и лампочки рядом с телом Уилла взорвались ослепительной вспышкой. Его тело выгнулось в неестественной судороге, а из горла вырвался нечеловеческий, низкий звук, больше похожий на рев какого-то древнего хищника, чем на крик подростка. Джойс в ужасе отпрянула. Хоппер инстинктивно закрыл ее собой, доставая пистолет. А в Изнанке Генри Крил, он же Векна, впервые за долгие годы улыбнулся по-настоящему. Не насмешливо, не цинично. А с чувством глубокого, леденящего душу удовлетворения. — Добро пожаловать домой, Уилл.