My Curse, My Cure

В мире Изнанки Уилл пришел в себя от резкого толчка. Он лежал на холодном, липком полу, который он знал слишком хорошо. Мир плыл. Сознание возвращалось к Уиллу обрывками, каждый из которых был острым и ранящим. Холод. Липкость. Гнилостный запах, въевшийся в самое нутро. Бархатный, багровый свет, который давил на веки даже сквозь закрытые глаза. Он попытался пошевелиться, но его тело не слушалось. Оно было чужим, тяжелым, погребенным под слоем вязкой грязи. Он лежал на спине, и сквозь тонкую ткань футболки он чувствовал пульсацию этого мертвого мира. Первая ясная мысль была простой и страшной: «Я снова здесь». Не в виде гостя. Не в виде пленника. А как часть этого места. Он чувствовал это каждой клеткой. Сила, которая всего несколько минут назад пьянила его, теперь была тяжелыми кандалами. Он пытался поднять руку, но мышцы отвечали мучительной, медленной судорогой. — Проснулся? Голос прозвучал прямо над ним. Спокойный, ровный, без единой нотки эмоций. От этого стало еще страшнее. Уилл заставил себя открыть глаза. Над ним, закрывая багровое небо, склонилось бледное лицо Генри Криля. Его голубые глаза были пусты. В них не было ни гнева, ни торжества. Лишь холодное, научное любопытство, словно он наблюдал за интересным опытом. — Я… — голос Уилла был хриплым шепотом. Он попытался отползти, но Генри поднял руку удерживая его на месте. Казалось бы, обычный жест, но он придавил Уилла с силой бетонной плиты. Воздух с хрипом вырвался из его легких. — Тише, тише, — Генри говорил мягко, почти ласково. — Не трать силы. Их и так осталось мало из-за того жалкого бунта, что ты устроил там. Он прищурился. — Ты думал, что сможешь обмануть меня? Использовать мою же силу, чтобы вернуться обратно. Это было мило. Глупо, но мило. Генри выпрямился и убрал руку. Уилл, задыхаясь, судорожно глотнул воздух. Он попытался встать, опираясь на локти. — Они… они придут за мной, — выдохнул он, больше пытаясь убедить себя, чем Генри. Тот рассмеялся. Звук был сухим и безрадостным, как треск ломающихся костей. — О, я на это и надеюсь. Пусть придут. Это сэкономит мне время. А пока… Генри сделал еще один легкий взмах рукой. И мир вокруг изменился. Багровое небо и щупальца исчезли. Они оказались в идеальной, до мельчайших деталей скопированной гостиной дома Байерсов. Той самой, что была в их старом доме. На стене висели те же самые безвкусные обои, стоял тот же диван, пахло жареной картошкой и воском для мебели, который так любила его мама. Это было так реалистично, что у Уилла защемило сердце. — Нравится? — спросил Генри, удобно располагаясь в кресле-качалке. — Я думаю, тебе здесь будет уютнее. Для… беседы Внезапно дверь на кухню скрипнула. Из нее вышла Джойс. Улыбающаяся, живая. В ее фартуке, с половником в руке. — Уилл? Малыш, ты чего на полу лежишь? Ужин готов. Иди мой руки, — ее голос был точной копией. Теплым, заботливым. Уилл почувствовал, как по его щекам текут слезы. Это была пытка хуже любой физической боли. — Это не она, — прошептал он, сжимая кулаки. — Конечно, не она, — согласился Генри. — Но я могу сделать ее реальной. Настоящей. Она может быть здесь, с тобой. Вечно заботиться о тебе. Все, что тебе нужно сделать… это перестать сопротивляться. Фантом Джойс подошла к Уиллу и протянула руку, чтобы погладить его по волосам. Ее пальцы были почти осязаемыми, от них исходило мнимое тепло. — Или… — Генри снова взмахнул рукой. Идиллия рассыпалась. Образ Джойс исказился, превратившись в нечто ужасное. Ее кожа почернела и обвисла, глаза выцвели, став молочно-белыми. Из горла вырвался нечеловеческий, полный страдания вопль. Она бросилась на Уилла, но не с объятиями, а с когтистыми пальцами, целясь ему в глаза. Уилл вскрикнул и отполз назад. Призрак исчез, оставив после себя лишь запах тлена. — Видишь? — Генри все так же спокойно качался в кресле. — Все в этом мире зависит от меня. Я могу дать тебе рай или ад. Выбор за тобой. — Я никогда не выберу тебя! — крикнул Уилл, собрав всю свою волю. — Никогда! Мгновенная перемена в Генри была пугающей. Его лицо не исказилось от злости. Оно просто… застыло. Стало абсолютно пустым и каменным. Он медленно поднялся с кресла. — «Никогда» — это очень долгое слово, Уилл. Особенно когда у тебя есть вечность, чтобы пожалеть о нем. Он шагнул к нему. Уилл попытался снова отползти, но стена комнаты внезапно ожила, появилась прям за его спиной и из нее выросли черные, жилистые щупальца, сковывая его запястья. Генри остановился перед ним. — Ты попытался сбежать. Ты отверг мой дар. Ты позволил им снова одурачить себя их ложными чувствами. Это требует… коррекции. Он присел и протянул руку прикоснувшись указательным пальцем ко лбу Уилла. И начался кошмар. Это не была физическая боль. Это было нечто гораздо более глубокое. Генри не бил его. Он переписывал его. В сознание Уилла хлынули потоки чужих, ядовитых воспоминаний, но на этот раз они не просто показывались, а вживлялись, замещая его собственные. Он был маленьким мальчиком, сидящим в пустой, белой комнате. За стеклом стояли люди в белых халатах. Они смотрели на него без эмоций. — Нет! — закричал Уилл. — Это не я! Он стоял над телами детей. Они лежали в неестественных позах, их конечности были вывернуты. Он чувствовал не ужас, а холодное, чистое удовлетворение. Наконец-то тишина. — Прекрати! — его крик перешел в истерический визг. Генри не обращал внимания. Он продолжал свою работу с методичной жестокостью хирурга. Он стирал теплые воспоминания Уилла о Хоукинсе, о друзьях, о матери и заменял их леденящей пустотой собственного детства. Он вкладывал в него свое одиночество, свою ненависть, свое убеждение, что человечество — это ошибка. — Ты одинок, Уилл, — голос Генри звучал прямо в его разуме, мягко и неумолимо. — Они оставили тебя. Они всегда бросают тех, кто отличается. Ты был для них обузой. Сломанной игрушкой, которую чинят из чувства долга. Уилл бился в истерике, слезы текли по его вискам, смешиваясь с потом. Он пытался уцепиться за образ Майка, за смех Дастина, за шутки Лукаса, за поддержку Джонатана, за объятья Джойс. Но эти образы становились все более тусклыми, отдалялись, как уходящий поезд. — Они тебя не спасли, — нашептывал Генри. — Они лишь использовали тебя. А когда ты перестал быть удобным, они отвернулись. Но я… я никогда не оставлю тебя. Мы одной крови, Уилл. Мы — будущее. Уилл чувствовал, как его воля, его личность тает, как сахар в кипятке. Оставалась лишь всепоглощающая боль и нарастающее чувство пустоты. Он больше не кричал. Его тело обмякло. В его глазах, устремленных в пол, не осталось ничего живого. Генри наконец убрал палец. Воздействие прекратилось так же внезапно, как и началось. Щупальца быстро исчезли, будто расстворились в воздухе. Тот сидел на липком полу, грудь равномерно поднималась и опускалась. Слезы высохли. Истеричный ужас в его глазах потух, сменившись… ничем. Векна склонил голову, внимательно изучая его, как художник оценивает законченную работу. — Теперь ты видишь яснее, — констатировал он. Уилл медленно поднял голову. Его движение было плавным, почти механическим. Он посмотрел на Генри, но в его взгляде не было ни ненависти, ни страха. Лишь пустота. Глубокая, бездонная, как космос. Он поднял руку и медленно повертел ее перед лицом, словно впервые видя собственное тело. Не было ни удивления, ни отвращения. Лишь холодное, отстраненное любопытство. Генри наблюдал за этим молча. Он видел, как последние следы Уилла Байерса — его привязанности, его страхи, его любовь — растворились в нектаре чужой, насильно влитой памяти. На их месте осталась лишь чистая, незамутненная сущность. Глина, готовая к лепке. — Они были якорем, — тихо произнес Генри, подходя ближе. — Тяжелым, ржавым якорем, который тянул тебя на дно. Я освободил тебя. Уилл медленно кивнул. Движение было неестественно плавным, лишенным человеческой неуклюжести. В его сознании не осталось чего-то хорошего, вместо этого была тихая комната с пауком в банке. Холодный пол лаборатории под босыми ногами. Безразличные взгляды сквозь стекло одностороннего видения. Это прошлое было тяжелым, но оно было логичным. Оно объясняло, почему мир заслуживает лишь тишины и покоя. Генри протянул руку. На этот раз не для того, чтобы причинить боль, а в приглашении. —Рано или поздно они придут за тобой. Они попытаются вернуть тебя в тот хаос, который ты называл жизнью. Ты поможешь мне показать им, что они опоздали? Уилл посмотрел на протянутую руку. Ни ненависти, ни страха, ни надежды в его взгляде не было. Был лишь холодный расчет. Логика подсказывала, что путь к покою лежит через устранение угрозы. А его бывшие друзья и близкие были воплощением угрозы — шумом, эмоциями, хаосом. Он поднял свою руку и вложил ее в ладонь Генри. Прикосновение было холодным, как лед, но оно не вызвало ни дрожи, ни отторжения. — Я помогу, — просто сказал Уилл вставая с пола. Его пустой взгляд устремился в багровую даль. — Они не понимают. Они никогда не понимали. Генри впервые за долгое время почувствовал нечто, почти похожее на тепло. Не любовь — это чувство было ему недоступно, — но глубокое, леденящее душу удовлетворение. Уилла Байерса больше не существовало. Остался лишь идеальный, безэмоциональный инструмент. Его самое большое творение. Они стояли рядом, держась за руки, как братья. Два самых одиноких мальчика в мире, нашедшие, наконец, друг в друге не утешение, но абсолютное, безмолвное понимание. И готовились встретить тех, кто осмелится потревожить их вечный, мертвый покой. Надежда была не просто потеряна. Она была стерта, как мел с доски, не оставив и следа. ———