Холст и глина

Мы с Мишей выехали на окраину города. По пути сюда болтали о разном, но чем ближе мы подъезжали к месту, тем молчаливее я становился. Миша тоже замолк. На улице уже весна, все вокруг зеленело. Погода была все еще прохладная. На улице вечер, мягкий солнечный свет заполнил всю машину. Мы остановились. Он вышел первым, я чуть помедлил. Меня била мелкая дрожь. Боялся того, что увижу. Я и хотел и страшился этого. Я дышу но нет воздуха. Выхожу из машины. Мы приехали на кладбище. Это была моя просьба. Сонный паралич, который мучал меня, снова вернулся. Я на несколько месяцев снова забыл про этот кошмар, когда тебя парализует. Но сегодня ночью, лежа прямо в объятиях Миши я слышал лай в квартире, видел тени возле своей кровати. Едва уснул от рыданий. Миша остановился на кладбище у небольшой могилки. На нем пирамидкой лежали камни. А в самой могиле — Соня. Это было так больно, видеть все это. На мои глаза навернулись слезы. Миша стоял чуть позади. — Я могу отойти, если хочешь. — тихо говорит он. — Нет… Меня била дрожь, но холода я не чувствовал. Сердце до боли сжалось. Все эти месяцы я боялся спрашивать Мишу о том, куда он дел Соню. Последний раз я держал ее в руках у него в машине, пока не отключился. Моя бедная маленькая девочка. Она спасла мне жизнь. Приняла удар на себя. Воспоминания о случившемся тогда размылись. Я мало что помнил. Но отчетливо помнил ужас, который я испытывал, вперемешку с лживой надеждой. Я тогда пытался себя обмануть, что ее еще можно спасти. Так бывает всегда, когда теряешь что-то ценное в своей жизни. Когда мама умерла и мне об этом сообщили, я тоже не поверил, и весь вечер ждал, когда она вернется с работы домой. С моих щек текут слезы, я присел на колени. Хотел просить прощения перед Соней, что я не уберег ее. Она действительно погибла из-за моей невнимательности. — Если бы я тогда додумался отвезти ее к бабушке пораньше… — Ис, не надо. Не вини себя. Миша садится рядом со мной, кладет руку на плечо. Он смотрит на меня, а я на него. Он тоже плачет. На меня накатывают воспоминания, как он играл с ней на пленэре, как она развилась и бегала там, счастливая и радостная. Поджимаю губы. — Есть тысяча сценариев, которые могли бы произойти. Но итог таков, какой есть сейчас. Я понимаю за что ты винишь себя, Ис. Но ты переносишь ответственность со своего отца на себя. Ты в тот день тоже чуть не умер. Миша прав. Но я не могу перестать думать. А если бы… А если бы я тогда… На меня иногда накатывала грусть и тяжесть воспоминаний. Накручивать себя мыслями мне нравилось, потому что я додумывал сценарии, в которых Соня оставалась бы жива. И я хотел остаться там — в тех своих мыслях, в любых, лишь бы снова услышать ее лай. Но это самообман. Этим я только терзаю и без того свое израненное сердце. Так раны не заживут. Я поднялся на ноги, следом Миша. Холодный ветер треплет мои волосы. Слышу пение птиц, они так красиво щебечут на дереве неподалеку. Солнце вот-вот сядет и станет еще прохладнее. Земля, в которой была похоронена Соня, обросла травой и полевыми цветами. — Я знаю что ты не веришь в Бога, Ис. Но поверь, что Соня сейчас в лучшем мире. Там ей хорошо. И не больно. — Миша обнимает меня, я уткнулся в его грудь. Он чмокнул меня в макушку, гладил по голове. — Не терзай себя, солнышко. Отпусти ее. Это все, что ты сейчас можешь сделать. Мы стояли долго. Я перестал дрожать, но слезы так и лились из моих глаз, обжигая щеки. Миша заботливо вытирал их пальцами. Солнце село. — Хочешь, уже пойдем? — спросил он. Я медлил с ответом. С одной стороны я не хотел уходить. Я был готов хоть всю ночь сидеть тут, у ее могилы. Но мне нужно было отпустить все это. Простить самого себя. Не знаю с какого раза я смогу это сделать. Мы приехали сюда в первый, но не в последний раз ведь? — Идем. — шепчу я. В горле пересохло. Думаю, не с первого раза, но когда-нибудь я прощу себя. Смогу. Но не сегодня. Сегодня я видел могилу Сони первый раз, и не привык к этому. Я видел ее живой воочию, потом она исчезла из моей жизни на долгие месяцы, а теперь я вижу ее закопанную в земле. Мне нужно время. — Как ты, Ис? — спрашивает Миша, выезжая из кладбища. — Пойдет. Держусь. — я повернулся к нему и выдавил из себя улыбку. — Все будет хорошо, солнышко. Я с тобой. — он берет меня за руку. Его ладонь такая теплая, родная. Он согревал не только мои ледяные руки, но и растерзанное жизнью сердце. Я ушел в себя, и не проронил ни слова, пока мы не доехали до дома. Миша иногда украдкой смотрел на меня, проверяя, все ли хорошо. Настроение было на нуле. Он припарковал авто у подъезда, мы вышли. Только я хотел открыть железную дверь, как услышал какие-то звуки. Какой-то писк, жалобный, скулящий. Мы с Мишей переглянулись. Пошли вдвоем на источник звука, подошли к мусорке возле лавочки. Миша заглядывает туда и достает котенка. Совсем малюсенького, ему меньше месяца. Он весь черненький, грязный, жалобно пищит. У него только прорезались глазки. — Какие же твари блять, увидел бы кто это сделал, руки бы переломал! — злобно сказал Миша. — Кто его мог выкинуть? Боже, он же замерз! Я аккуратно взял котенка в руки, открыл куртку нараспашку и положил ее туда. Она вся тряслась от холода. Миша осмотрелся — кругом никого. Я взглянул на него, мол, что будем делать? — Как назовем? — с улыбкой спрашивает он. — Ты хочешь его оставить? — удивленно спрашиваю я. — А что делать? Не бросать же его на улице. Он еще кроха, даже эту ночь не переживет, холодно ведь. — Поехали тогда в ветаптеку, возьмем смесь, лоток и прочиее. — Смесь? Давай просто молоко купим и все. — мы двинулись обратно к машине. Я прижимал котенка к себе. — Котам нельзя молоко, сдурел что-ли? В ветаптеках продают специальную смесь, которая имитирует кошачье молоко. Вот его и возьмем. — Нихуя себе ты умный! Я не знал этого. — Миша удивленно вскинул брови. — Давай ты придумай ему имя. — предложил я. — Дай-ка подумать… Ну он черненький… — Это она. Это девочка. — поправляю я его, разглядывая котенка. — Так, черная девочка. Эм… Пускай будет Звездочка! — Звездочка? Ха-ха! — я засмеялся от души, позабыв обо всем. — Да. Видишь ее глазки? Они скорее всего будут ярко-желтыми. Как звездочки на небе. — А может лучше Тучка? Или… — Нет, Звездочка ей подходит. — Ладно, как скажешь. Будет теперь Звездочкой. Мне повезло что Миша очень любит животных, как и я. Купив все, мы вернулись домой, помыли ее и укутали в теплое полотенце: Миша заботливо нагрел ее утюгом. Я смотрел на него и не мог налюбоваться — огромный качок, своими огромными накачанными ручищами держит маленькое беспомощное создание. Милое зрелище. — А ну-ка булочка, не дергайся! — Миша тер ей ватным диском попу, как я и показывал. Так котята ходят в туалет, пока мама их вылизывает. Его мощные руки с необычайной бережностью и нежностью обращались с котенком. Я заулыбался. Миша очень хороший человек. Смотря на все это, я понял, что будто снова влюбился в него. Не только во внешность, но и в поступки, в характер. — Ис, чего стоишь там? Что дальше делать, подскажи? — он повернулся ко мне, я стоял в дверях, облокотившись о косяк. — Накрой ее полотенечком, пусть не мерзнет. Мы развели смесь, накормили Звездочку, согрели. Лежим на кровати втроем, в обнимку. Она лежала у Миши на груди, обмотанная в полотенце, сладко сопела, а он, не переставая, сюсюкался с ней и гладил ее пальцем: аккуратно, едва касаясь, чтобы не будить. — Давай завтра тоже поедем к Соне, Миш? — тихо спрашиваю я его, прижимаясь сбоку. — Конечно, солнышко. — Миша обнимает меня, его руки гладят мою спину. Я начал засыпать, было так уютно и тепло. Мне хотелось остановить время. Его руки трепали мои волосы, мягко поглаживая. Миша чмокал меня в макушку иногда, я слышал его ровное дыхание. Наполняясь теплом и мыслями о Соне, я начал засыпать. Миша прав: Соня сейчас в лучшем мире. Она подарила мне жизнь, которую я должен прожить с улыбкой на губах. Она не любила, когда я был грустный. Жизнь не стоит на месте. Может, это даже к лучшему, что время нельзя повернуть вспять. Отсутствие этой возможности принуждает тебя жить, несмотря ни на что. Мириться с самим собой, с ошибками, которые ты совершал. Учит быть внимательнее к другим. Если не сможешь простить самого себя — тебе никто не сможет помочь. Вина разъедает душу и плоть, она едкая, как отрава. И противоядие этому — прощение. Для самого себя.