Ferrum

      Поворот. Теперь только по прямой, до самого верха.       Юнги сказал «Излучение». Юнги сказал «сразу После Моста». Юнги сказал «ну как будто прямо из Пещеры, и ещё иногда немножко из Грота», и те, кто был ещё способен слушать, снова посмотрели на Итэпу.       Та облетала. Осенний наряд стремительно исчезал с июньских склонов горы, как волосы с головы ракового больного после химиотерапии. Листья не устилали землю золотым ковром, превращаясь в прах прямо на ветках и осыпаясь вниз серой пылью. И жутким ртом с обломанными зубами ближе к вершине темнел провал Пещеры.       А Юнги, ботан с Большой Земли, вдохновлённый трудами тех, кто чуть не сто лет назад и построил, собственно, Итэвилль, знать не знал ни про Рона и Дона, и отряд Хосока, и что бар Галаганна, и полицейский участок, и дом мэра сожгли, и что их Мудрая троица — Кронштертайн, Вудс и Грохин — обрела свой вечный покой.       Он просто сидел в старых научных лабораториях почти под горой, мысленно визжа от счастья, что ему досталось такое открытие и предвкушая, разумеется, Нобелевку.       Намджун, такой же ботаник, только местный, напомнил ему, что городок — бывший государственный НИИ по изучению как раз-таки полей и излучений, построенный после войны. Он тоже безвылазно сидел с Юнги в одной из заброшенных лабораторий с оборудованием а-ля ретро-футуризм, и подтвердил, что странное излучение, которое приборы зафиксировали за долю секунду до исчезновения Моста, сильнее всего почти на самой вершине Итэпу.       Паника среди горожан, которую уже успокоить не могли никакие обидные слова про глупость, прошла свой пик, разорив и разрушив город. Все попрятались в щелях. Новые сведения заставили их оттуда выползти и убраться из центра Итэвилля в Трущобы: подальше от Итэпу и поближе к Бывшему Мосту. Дом Чонгука, самый приличный в этом районе, отдали матерям с детьми помладше. В Закатном парке вырубили все деревья, а из белых отшлифованных камней, которые были расставлены в парке как естественные скамейки, сложили громадное «SOS».       Шериф, долго глядя на себя в зеркало утром, никак не мог поверить, что ещё три дня назад у него на голове были волосы. Ну да, сорок пять — солидный вроде возраст, которому вполне соответствует намечающаяся лысина. Но за три дня превратиться в обрюзгшую версию Брюса Уиллиса? Он долго сидел на краю кровати, никак не реагируя на «дорогой, ты как?» и «дорогой, ты собираешься на работу?» от жены.       А потом поехал к Юнги и Намджуну. В заброшенных лабораториях нашлось место и остаткам рейнджеров, и полиции, одну из комнат превратили в лазарет, где в снотворном трансе лечился после избиения Джин. Хватило места и Чонгуку, бросившему походный рюкзак в угол одной из пустых кладовок.       И ещё хватило места Чимину — шестнадцатилетнему малышу Чимину, ныне худющему, как скелет, седому как лунь, трясущемуся пятидесятилетнему мужику, кожа которого была покрыта возрастными пятнами, и с ломкими ногтями на старческих морщинистых пальцах. Он почти ничего не соображал после того, как в беспамятстве примчался на одну из ферм, не в силах объяснить, как сам выбрался из Оврага. Но всё равно говорил. Много говорил.       И был первым, кто смог внятно сказать, что такое Тэхён.       Он говорил про Грот. Говорил, что там есть тропа — хотя все рейнджеры, ползавшие в Грот как минимум раз в год, точно знали, что в гладкой стене из белого камня нет никакой тропы, норы или щели. Но Чимин говорил «тропа, чёрная, как паучья нить», и «тёплый жёлтый свет», а потом истерично кричал, корёжась в конвульсиях, «Паук Тэхён». Страшный чёрно-золотой Паук Тэхён с красными глазами.       Он звал маму, но мать после исчезновения мужа и сына слегла и больше не встала, шепча про себя только «слава Аллаху, что Мина на Большой земле».       Кое-как успокоить Чимина смог только Чонгук. Он говорил с ним мягко и ласково, вспоминал, как классно они проводили время с Тэхёном — а помнишь, он как-то всем вам, пацанам, покупал горячие вафли? Чимин помнил. Кое-как помнил, и кажется, воспоминание о другой, прошлой жизни До Моста на мгновение вернуло ему разум. Он посмотрел ужасно выцветшими несчастными глазами на Чонгука и тихо сказал:       — Это тоже Тэхён. Только он больше не Тэхён. Он Тварь…       Пожалуй, это было последнее разумное, что он сказал.       — Ты не идёшь, — коротко припечатал шериф, когда на следующее утро отряд из оставшихся шести человек — трое рейнджеров и трое полицейских — как-то сам по себе собрался и приготовился идти к Пещере.       — Там Тэхён, — веско заметил Чонгук.       — Именно поэтому и не идёшь. Идём я с Хосоком. А ты, дурень, будешь ждать нас либо с Тэхёном, либо станешь во главе города — оглянись, твою мать, всё равно больше никого не осталось, кроме тебя и Джина.       Чонгук покосился в сторону импровизированного лазарета. Джин, которому здорово повредили ногу, сжав зубы, упорно пытался встать на костыли. Отсутствие связи его убивало, ибо где-то там на ферме, слишком близко к Итэпу, была его драгоценная Лоис.       — Ты. Не. Идёшь, — так же веско и коротко припечатал Хосок, проходя мимо, и Чонгуку только и осталось, что сжимать кулаки, глядя вслед маленькому отряду. За его спиной остались Юнги с Намджуном, жёны шерифа и Хосока, несколько врачей из больницы, да ещё с десяток парней и девчонок помоложе, которые были сейчас как сорокалетние дяди и тёти.       К вечеру отряд не вернулся. Утром сунуться на гору рискнули Намджун с Юнги в старых защитных комбезах, и нашли его, раскиданного от подножия почти до пещеры — семь полицейских и рейнджеров, худых и истощённх, будто им всем было по сто лет.       Восьмым, который смог спуститься почти до подножия, был Хосок, неведомым образом сохранивший рассудок. Невероятно старый и глухой. У него выпали зубы, но он говорил, очень старательно и понятно, как может только говорить выживший морпех, которому надо из последних сил доложить о задании.       Он говорил, что Тварь быстрая. Очень быстрая. Что она уклоняется от пуль. Что они всё равно в неё попали, но железо ему не вредит. Что Тварь схватила шерифа, и тот скончался сразу и быстро, как в страшной сказке, постарев сразу до смерти. Что потом он схватил Хосока, но рукав Хосока был в крови, и Тварь завизжала, и отскочила, и они смогли уйти под безумный несмолкаемый визг, рвущий барабанные перепонки.       Хосоку пришлось разжимать пальцы после смерти. Живым он сам этого делать не смог, хотя вроде бы хотел. Он только твердил как заведённый про кровь, тыкал второй рукой в жуткую рану на рёбрах, к которым прикоснулась Тварь. Он, на глазах седея и покрываясь морщинами, виноватыми глазами смотрел на Чонгука, твердя одно и то же под самый конец: «Тварь это Тэхён».       Связи как нет, так и не было, но камеры работали у всех, и на той, что нашли на Хосоке, были чётко видны кадры, где пули отлетали от тёмной тени в золотом свете, как от грёбаного Супермена.       В кулаке они обнаружили треугольный ороговевший кусок — то ли коготь, то ли чешуя, а то ли чёрт знает что.       Впрочем, для анализа Намджуну с Юнги хватило.