Ferrum

      Чонгук покрепче сжал оружие. Они все говорили, что гул в голове начинается уже там, где он оставил машину. Но тяжесть в ладони словно его разгоняла. Это было до странности обидно — так хорошо себя чувствовать. Ну да, он после армии про тренировки не забывал никогда. Но разве герою не положено быть там, раненым, например, контуженным, на грани нервного срыва, что ли, перед последним боем? Совсем как-то не по-киношному выходит…       Забавно, но не было никакой разницы, куда шагать — вверх по тропинке, прямиком в логово Твари, или сделать шаг вниз — в глубокий и гулкий туман ущелья. Исход был бы один…       Исхода не было вообще. Не с тех пор, как он сбежал из импровизированного лазарета и нашёл всю её семью в виде высохших мумий прямо в доме. Старая миссис прахом, в котором едва угадывались кости, так и лежала в любимом кресле-качалке. Отец, казалось, заснул перед телеком, вот только голова слишком странно, слишком далеко откинулась на спинку дивана. Мать явно упала прямо на кухне, рядом с бесчисленными кастрюльками и сковородками — готовила она отменно.       А Лоис лежала под деревом. Явно опять за своим котом полезла — Джин уже устал на них двоих ругаться, кто неугомонее: то ли рыжий чертила, который всё пытался на огромном раскидистом дубе поймать пичужек, и застревал там, то ли Лоис, что вечно лазила за ним, по своей дурной привычке прикусывая кончик языка зубами.       Наверное, он что-то плохое в прошлой жизни сделал, не иначе. За что бы его так наказала карма: найти Лоис отдельно, а этот самый кончик — отдельно…       К Пещере он пошёл, как был, сжимая кончик в левом кулаке, а правой попросту выдернув жердину из изгороди, окружающей фермерский дом в низине между Итэвиллем и Итэпу.       Каждая пядь пути была словно киноплёнкой с повышенной резкостью, откладываясь в памяти болезненными вспышками слишком ярких для сумерек цветов, слишком пронзительными для леса звуками. Камушки больно впивались в подошвы, даже сквозь его тяжёлые гриндерсы. Ветер то опалял, то морозил кожу. И страх… страх рашпилем скрежетал по нервам, не позволяя нормально вдохнуть.       Он на середине дороги почувствовал, что устал. Не просто устал, а именно так, как в книгах пишут — смертельно. Когда выбор между следующим шагом и падением не выбор, а пытка. Когда можно заснуть на ходу, погрузившись в сладкую тьму, где нет ужасно старой, сморщившейся, седой, худющей как скелет, лежащей на пожухлой траве Лоис. Его юной, прекрасной Лоис, его любви с первого совместного вдоха, дождавшейся его из армии, упорно влюблённой в него, несмотря на всё недовольство обоих семей…       Джин с хрипом выдохнул. Замер, пытаясь растерянно понять, куда ставить ногу: то ли вверх, к логову Твари, или вниз, к трупу девушки под семейным дубом. А то ли вбок, в серый манящий туман Оврага…       — Стой, — хриплый голос Намджуна откуда-то снизу застал почти врасплох. — Стой. Не так. Только не так! Я же знаю что ты, дурак, сейчас сделаешь…       — А как?.. — собственный голос захлебнулся чем-то едким и кислым во рту. Желчь потекла по подбородку — у него даже вытереть сил не было.       — Мы… мы нашли способ, — Намджун уселся прямо на тропинку— мужчина под пятьдесят, в паспорте которого значилось всего тридцать один. — Плохой, но способ. Если ты твёрдо решил, то … давай лучше по-нашему, а? Это… ужасно, но… но так будет польза. А по-твоему — ты даже не дойдёшь до входа в Пещеру…       Джин молчал. Мыслей в голове не осталось. Больше не было ни Лоис, ни кончика её языка в сжатой ладони, которую вряд ли теперь хоть кто-нибудь когда-нибудь разожмёт. Ни Пещеры, зияющей в его голове, в которой затаилась, хихикая злорадно и предвкушающе, Тварь. Ничего — только противный тягучий звук, После Моста вибрирующий прямо в костях.       Отросшие за лето густые волосы, теперь седые, с каждым порывом ветра осыпались, открывая вид на смертельно уставшего, почти такого же старого Намджуна.       — Beware the Jubjub bird, and shun, — Джин развернулся, невесть откуда взяв себе остатки сил и поднимая на ноги друга. — The frumious Bandersnatch…       Больше Намджун не услышал от него ничего.       Ни когда привёл его в лабораторию.       Ни когда они подключили его к аппарату.       Ни когда Джин, засыпая в последний раз, с улыбкой прижал сжатую в кулак левую руку к сердцу.