all the earth to lovers

В комнате раздаётся ровный гул, едва сдерживаемое мальчишеское возбуждение отражается от стен. Шум достаточно тихий, чтобы его не было слышно из коридора, если только другой учитель или, не дай бог, мистер Нолан не пройдёт мимо. Нил и другие мальчики воодушевлённо болтают рядом с Тоддом, который изредка к ним присоединяется, всё ещё молчаливый, но уже далеко не тот Тодд, каким был год назад. Шум резко стихает, когда дверь в передней части комнаты медленно открывается. Входит мистер Китинг, листая потрёпанную, явно видавшую виды книгу, и насвистывая что-то себе под нос. — Доброе утро, джентльмены, – произносит Китинг, едва поднимая взгляд и откладывая книгу. — Доброе утро, сэр, – эхом отвечают ученики, иногда добавляя слово «капитан». — В чём смысл искусства? – спрашивает мистер Китинг, и на этот раз он поднимает взгляд, пристально глядя на полную комнату мальчиков. Их учёное молчание длится чуть дольше, чем следовало, и Китинг спрашивает снова: — Да ладно, мы же вместе уже год. Вы же не на суде; неправильный ответ — это не вопрос жизни и смерти. Вы накопили семнадцать лет знаний. Поэтому я снова спрашиваю: в чём смысл искусства? — Сделать заявление об обществе и человечестве, – Микс, как обычно, отвечает первым. Китинг просто кивает, затем поворачивается к доске и пишет жирным шрифтом: ЗАЯВЛЕНИЕ — Ладно, что ещё? – он поворачивается к классу, с раскрытыми руками и ожиданием. Класс сидит молча, глядя на него. Уроки Китинга всегда непредсказуемы и запутанны, а иногда просто сбивают с толку. Китинг просматривает список, проводя пальцем по списку имён. — Мистер… Кэмерон? — Чтобы… выразить себя. Китинг пишет: САМОВЫРАЖЕНИЕ Они ходят по комнате. На доску добавляются: РЕЛИГИЯ, ПАМЯТЬ, ОБЩЕНИЕ и УБЕЖДЕНИЕ. — Мистер Далтон? Чарли слегка прищурился, обдумывая ответ. — Чтобы хорошо выглядеть, – говорит он с ноткой сарказма в голосе. — Ага, – Китинг вычёркивает каждый предыдущий ответ, а затем пишет в конце списка: КРАСОТА — Красота ради красоты. Мистер Далтон невольно затронул главный аргумент эстетического движения конца XIX века. Он поднимает книгу, показывая её классу. — Итак, джентльмены, наша прекрасная администрация здесь, в Уэлтоне, а также некоторые из ваших родителей… Тодд мог бы поклясться, что Нил слегка покраснел при этих словах. — …попросили меня научить вас чему-нибудь, кроме поэзии. Поскольку мне очень нравится моя работа, я выполнил их просьбу. Конечно, мы продолжим изучать поэзию, когда это будет уместно, но в этом семестре мы будем наслаждаться обществом мистера Оскара Уайльда. — Каждый из вас должен был взять экземпляр, когда вошёл в аудиторию. Если вы этого ещё не сделали — сейчас самое время, – несколько мальчиков шаркают в дальнюю часть аудитории, смущённые этой оплошностью. — Мистер Перри, не могли бы вы прочитать нам предисловие к «Портрету Дориана Грея»? Нил послушно надевает очки и начинает читать: — Художник — тот, кто создаёт прекрасное. Раскрыть людям себя и скрыть художника — вот к чему стремится искусство. Критик — это тот, кто способен в новой форме или новыми средствами передать... По мере того как Нил продолжает читать, Тодд ловит себя на том, что наблюдает скорее за Нилом краем глаза, чем за книгой. Свет из окна слегка отражается от оправы очков Нила. В них его глаза кажутся больше обычного, придавая ему завораживающий и неземной вид. Тодд втайне мечтает, чтобы Нил носил их чаще. Его голос ровен, когда он читает, но взгляд мечется между книгой и мистером Китингом, словно ища одобрения или подтверждения качества своей работы. Тодда завораживают слова Нила, даже если это слова кого-то другого. Его плавная интонация, лёгкие ударения, то как его губы изгибаются при каждом слоге — всё это гипнотизирует. — Видишь что-то, что тебе нравится? – раздаётся сзади голос Чарли, настолько тихий, что его можно сравнить с шёпотом, но он наклоняется так близко, что Тодд ни за что не сможет сказать, что не услышал этого. — А? – Тодд чувствует, как его лицо краснеет, и дёргает ногой, отчаянно пытаясь перенаправить энергию. Он оглядывается, но, похоже, никто не подслушал. — Ты пялишься, – поддразнивает Чарли, и хотя Тодд его не видит, он знает, что, если он обернётся, на лице Чарли будет эта дурацкая ухмылка. — Я внимательно слушаю, Далтон. Тебе стоит попробовать. — О, поверь мне, я очень внимательно за тобой слежу. Тодд выпрямляет спину и устремляет взгляд в переднюю часть класса, молясь, чтобы никто не заметил, как румянец заливает его шею. Ладони начинают потеть, а нога подпрыгивает ещё сильнее. Он и раньше, в Балинкресте, находил других парней привлекательными, но никто этого не замечал. Одно из преимуществ того, чтобы быть в тени: никто не видит отвратительной правды внутри тебя. — Всякое искусство совершенно бесполезно, – заканчивает Нил. — Искусство… бесполезно, – мистер Китинг растягивает слова, записывая их на доске. – Пока мы читаем «Дориана Грея», я хочу, чтобы вы задумались, почему мистер Уайльд сделал такое утверждение, и, конечно же, согласны ли вы с ним. Мистер… Хопкинс, не могли бы вы начать? Страница... *** Урок продолжается как обычно, и Тодд полностью сосредоточил своё внимание на Китинге и чтении. Он не решается снова взглянуть на Нила, но время от времени чувствует на своей спине взгляд Чарли, который словно читает его, вытаскивая все его самые заветные тайны. Он чувствует волну облегчения, когда наконец звенит звонок, позволяющий ему быстро сбежать. К несчастью для Тодда, их следующий урок – обед, и он оказывается заключённым за столом с остальными поэтами. Нил сидит слева от Тодда, обсуждая какую-то новую затею с Чарли и неохотно соглашающимся Ноксом. Микс и Питтс, сгорбившись, придумывают новые усовершенствования для своего радио; сигнал постоянно прерывается. Кэмерон сосредоточенно обдумывает повестки заседаний трёх клубов, в которых он является президентом, изредка прерываемый – и крайне раздражённый – поддразниваниями Чарли. Тодд водит едой по тарелке, его аппетит был полностью испорчен недавним случаем. — Эй, ты в порядке? Ты едва притронулся к обеду, – Нил толкает его локтем, выводя Тодда из оцепенения. На лице Нила играет лёгкая улыбка, та самая, которая появляется почти всегда, когда он смотрит на Тодда. Его большие карие глаза, как всегда открытые и манящие, смотрят прямо в глаза Тодда. Чёрт возьми, он чувствует бабочек в животе. Ничего необычного, когда дело касается Нила, но это всё равно раздражает. Тодд уже знает, как справляться с подобными симпатиями; он в этом деле своего рода эксперт. Он избегает предмета своих воздыханий, мастурбирует в душе, пока его фантазии не кончатся, ждёт, пока чувства не угаснут или пока его объект увлечения не проявит себя как несовершенный человек, и интерес Тодда не угаснет. С виду просто. Однако эта симпатия Тодда к своему соседу по комнате и лучшему друга не знала границ. Он и Нил практически неразлучны; его невозможно избегать. Даже в те дни, когда у них нет времени поговорить или они заняты учебой, они каждую ночь засыпают в одной комнате. Тодд не может вернуться в свою комнату на какое-то время, не имея рядом кровати Нила, вещей Нила и постоянного присутствия Нила. Другие его стратегии также оказываются бесполезными: все, что делает Нил, кажется, притягивает его ещё больше. Даже его недостатки, его неприятные моменты, их разногласия, вместо того, чтобы вырвать Тодда из тумана, вызванного влюбленностью, как в предыдущих случаях, только делают Нила еще более... Нилом. И их совместная жизнь — просто пытка. Если бы дело было только в футбольном клубе и душе, Тодд бы смог с этим справиться, но Нил летом спит без рубашки, а из-за недавнего скачка роста его рубашка иногда задирается и обнажает нижнюю часть живота и часть бедра, и не раз Тодд слышал, как пояс Нила касался руки, а его дыхание учащается посреди ночи. В последнее время Тодд много времени проводит в душе. — О, эм, – он резко возвращается к реальности. – У меня просто нет аппетита. — Правда? – спрашивает Чарли с притворным недоверием. – Потому что я мог бы поклясться, что ещё раньше ты просто умирал с голоду. Он ухмыляется, когда Нил переводит взгляд между ним и Тоддом, и на лице Нила появляется озадаченное выражение. — Чарли, дай Тодду передохнуть. Не все считают твой флирт таким же забавным, как ты думаешь, – говорит Нокс, закатывая глаза. — Но ведь тебе-то нравится мой флирт, Нокси? – отвечает Чарли, прижимаясь к плечу Нокса. — Боже мой, прекрати, – стонет Нокс, пытаясь стряхнуть Чарли и, к счастью, отвлекая внимание ребят от Тодда. Тодд вздыхает и снова начинает возить еду по тарелке. Чарли Далтон его погубит, если Нил Перри не сделает это первым.

***

Дверь скрипит, когда Тодд приоткрывает её, прислушиваясь к каждому малейшему движению в коридоре. Нил прижимается к нему спиной; оба в пальто, накинув капюшоны, несмотря на затянувшуюся летнюю жару. И как только Тодд подаёт сигнал что всё чисто, они на цыпочках выходят из комнаты, бесшумно прикрыв за собой дверь. Вскоре к ним присоединяются остальные поэты, крадущиеся по коридору. Сторожевой пёс встречает их наверху лестницы, уже предвкушая лакомства и ласки. Они останавливаются на мгновение, чтобы дать псу взятку и потискать, а затем спускаются по лестнице, стараясь не наступать на скрипучие места, которые они обнаружили за последний год. Никто не смеет произнести ни слова, пока они не оказываются далеко за стенами Уэлтона, освещая землю фонариками. Нил издаёт вопль, когда они добираются до леса, обнимая Тодда и Чарли. — Я скучал по этому, – говорит он, широко улыбаясь. Лунный свет бледным сиянием освещает его лицо, и у Тодда перехватывает дыхание. Чёрт, он тоже скучал по этому. Каким бы унылым ни было его лето, у Нила оно, должно быть, было ещё хуже, и они оба хотели этого, ждали этого три месяца, и шёпот по телефону служил им единственным отдохновением от безпещерного и безпоэтного периода каникул. — Да, я тоже, – отвечает Тодд, улыбаясь Нилу. Их лица слишком близко друг к другу, и губы Нила в лунном свете кажутся соблазнительно мягкими, и Тодду хочется написать тысячу сонетов о расстоянии между ними. — И я. Догоняйте! – кричит Чарли, стартуя с другой стороны от Нила. Они начинают безумную гонку по лесу, и остальные четверо быстро присоединяются. Ночь приветствует их, как старого друга, тьма простирается вокруг них, руки деревьев тянутся, как будто говоря: «Добро пожаловать домой». Сквозь ветви просачиваются полоски лунного света, смешиваясь со светом их фонариков. Мальчишеский смех эхом отдается от земли, скал, ветвей над ними, прежде чем взмыть вверх, в небо. Здесь нет никого, кто мог бы их услышать, никаких правил, стандартов или ограничений в этом священном месте. Эти леса хранят их воспоминания о прошлом годе, их общие шрамы и победы, и все же их устойчивое, гостеприимное присутствие такое же, как всегда. К тому времени, как они добрались до пещеры, они тяжело дышали и вспотели, но широко улыбались. Ночь, к счастью, тёплая, но из-за их пальто и бега они стали неприятно липкими. Нокс сбрасывает своё, а за ним и остальные. Они расстилают “одеяло” на полу пещеры, разложив свои пальто на мокрой земле, не особо заботясь о том, как влага впитается в ткань. Раскинувшись на своих пальто, набросав в середину хаотичную кучу закусок, Нил наконец начинает встречу. — Я ушёл в лес, потому что хотел жить осознанно… – лунный свет проникал внутрь, помогая фонарикам освещать небольшое пространство. Нил выглядит потусторонним в тусклом свете пещеры, и Тодд оказывается в таком же заворожённом состоянии, как и на уроке мистера Китинга. В том, как Нил читает стихи, как он вкладывает душу в каждое слово, как ему удаётся найти идеальное ударение для каждого слога, идеальную интонацию для каждой строки, есть что-то особенное; всё это опьяняет. Слова капают с его языка, как мёд, и Тодд с радостью их впитывает. — Хорошо, – говорит Нил, заканчивая. – Кто первый? Нокс читает отрывок из произведений лорда Байрона, чем вызывает у других мальчиков стон. Чарли врывается со стихотворением, в котором неуместно упоминаются бёдра и пот, что, как ни странно и к счастью, спасает всех от сентиментальности Нокса. Микс и Питтс декламируют несколько юмористических стихотворений, передавая книгу друг другу. В конце концов, они сдаются, и Микс кладёт голову на плечо Питтса, щурясь читая текст в тусклом свете. Кэмерон решил играть наверняка с сонетом Шекспира, чем зарабатвает несколько «бууу!» и запущенный в него изюм от Чарли. Тодд пропускает свою очередь, что бывает довольно часто на их встречах. Иногда Тодд делится чем-то – никогда своим собственным – но всё равно предпочитает молчать в большинстве случаев. Нил усмехается, когда ему возвращают книгу. — Господа, товарищи из Общества мёртвых поэтов представляют… Чтение членом Общества стихотворение из книги Уолта Уитмена, – он прочищает горло и начинает читать. — «Кто бы ты ни был, я боюсь, ты идешь по пути сновидений, и все, в чем ты крепко уверен, уйдет у тебя из-под ног и под руками растает» – Тодд сидит, заворожённый, слушая, как Нил декламирует отрывок из книги. — ...«Кто бы ты ни был, я руку тебе на плечо возлагаю, чтобы ты стал моей песней, и я тихо шепчу тебе на ухо: многих женщин и многих мужчин я любил, но тебя я люблю больше всех» – Тодд молится, чтобы никто из мальчиков не заметил, как его лицо заливает жар при упоминании о гипотетической возможности нахождения губ Нила у его уха. Должно быть, ему это мерещится, когда взгляд Нила на мгновение мелькает в его глазах, прежде чем снова вернуться к тексту. — ...«Никто не понял тебя, я один понимаю тебя, никто не был справедлив к тебе, ты и сам не был справедлив к себе, все находили изъяны в тебе, я один не вижу изъянов в тебе…» – продолжает Нил, и Тодд понимает, что у него определённо галлюцинации, когда взгляд Нила встречается с его взглядом, задерживаясь на мгновение дольше, чем следовало. Тодд впивается ногтями в ладонь, чтобы подавить желание. Одно дело сидеть рядом с лучшим другом на каждом уроке, принимать душ рядом с ним каждый вечер, спать напротив него каждую ночь, наблюдая, как поднимаются и опускаются его простыни, слыша шелест одеял и одежды, когда Нил уверен, что Тодд спит. И совсем другое — сидеть в пещере со всеми друзьями и наблюдать за лицом Нила, когда он погружается в свою стихию, как лунный свет освещает его лицо, когда он оживляет слова на странице. Тодд мог бы справиться практически со всем, но чтение Нилом любовных стихов, пожалуй, сведёт его с ума. — «…Ни у кого нет таких дарований, которых бы не было и у тебя ни такой красоты, ни такой доброты, какие есть у тебя, ни дерзанья такого, ни терпенья такого, какие есть у тебя. И какие других наслаждения ждут, такие же ждут и тебя...» – Тодд пристально смотрит на стену пещеры за спиной Нила и ждёт, когда он закончит. Это слишком, слишком мучительно слышать, как Нил читает стихотворение, наверняка предназначенное для кого-то другого. Глубина эмоций заставляет сердце Тодда сжаться в груди; наверняка Нил выбрал это не просто так? Не похоже на него — выбирать такое трудное стихотворение по прихоти. Наконец Нил заканчивает, и Тодд позволяет себе откинуться на стену пещеры, его мысли путаются. У Нила есть девушка. У него должна быть. У Нила есть девушка. Или, по крайней мере, Нил испытывает очень сильные чувства к этой девушке. К девушке, которая не Тодд, которая никогда не будет Тоддом, которая, вероятно, совсем не похожа на Тодда. Его метания прерывает Кэмерон. — Итак… «Многих женщин и многих мужчин я любил»… – Кэмерон тщательно взвешивает свои слова. – Значит ли это, что Уитмен был… — Педиком? – сухо уточняет Чарли, затягиваясь сигаретой. — Я собирался сказать «гомосексуалом», большое спасибо… – резко отвечает Кэмерон, и накладывающиеся друг на друга голоса друзей вырывают Тодда из размышлений. Он почти невольно поднимает взгляд на Нила — похоже, Тодд автоматически фокусируется на Ниле — и обнаруживает, что тот уже смотрит на него. Тодд не может понять выражение его лица: оно слишком мрачное, и Нил слишком быстро отводит взгляд. Тем не менее, его пульс предательски учащается. — Кому какое дело, что Уитмен увлекался парнями? – наконец раздраженно говорит Чарли. Остальные парни замолкают. – Серьёзно, какая разница, что дорогой старый дядя Уолт предпочитал члены? – его взгляд на секунду мелькает в сторону Тодда. Он чувствует, как что-то в груди расслабляется. — Он действительно сказал «и женщин», – добавляет Питтс. – Может, имелось в виду что-то совсем другое. Остальные члены клуба неловко кивают в знак согласия. Нил, молча сидевший рядом с Тоддом, стал непривычно тихим. Встреча продолжается ещё немного, но Тодд никак не может сосредоточиться. Его мысли снова мечутся, словно шарик от пинг-понга, между его откровением о Ниле и странным поведением Чарли. Чарли знает. Чарли знает, и он… спокойно к этому относится? Равнодушен? Он даже не осознаёт до самого конца встречи, что Нил не проронил ни слова с тех пор, как закончил стихотворение. Он сидит рядом с Тоддом, вытянувшись, его взгляд остекленел, и он просто следил за читающими. Наверное, он устал. Может быть, ему неловко. Наверное, он невнимательно прочитал стихотворение, не заметил слова «мужчин», не хотел заводить встречу в столь неловкое русло. Нил молчит, когда они выходят из пещеры. Обычно Тодд спросил бы его, что случилось, но сейчас он слишком занят собственными переживаниями. Он отстаёт от группы, выжидая момента, чтобы перехватить Чарли. Возможность представилась, когда они уже приближались к школе. Тодд схватил Чарли за плечо, заставив его слегка подпрыгнуть в темноте ведьминого часа. —Эй, Чарли, – шепчет он, – я не знаю, что, что, по-твоему, п-произошло раньше, но… Чарли перебивает его: — Слушай, Уолт-младший, я понятия не имею, о чём ты говоришь, – он пристально смотрит на Тодда, выдавая свои слова. – А даже если бы и знал, мне всё равно. – вот эта фирменная ухмылка. Да, не дай бог чтобы с Чарли Далтоном можно было серьёзно поговорить. Тодд просто кивает в ответ и возвращается к Нилу. Они слишком близко к школе, чтобы он мог что-то сказать, не рискуя быть пойманными, поэтому он молча крадётся обратно в комнату. Только когда дверь закрывается и комната погружается в мягкий свет ламп, Тодд заговаривает. — Это было действительно здорово. Глаза Нила блестят в полумраке комнаты, становясь темнее и больше обычного, когда он снимает пальто. — Да. Я ждал этого всё лето. — Стихотворения? — Э-э, нет, саму встречу, – Нил слегка поёрзал, неуверенно. – Слушай, насчёт стихотворения… я… я не имел в виду… — Я и не думал… — Я просто… подумал, что оно милое, – неубедительно заканчивает Нил взмахом руки, будто пытаясь вложить в это «милое» нечто большее. —Хорошо, – Тодд кивает. Он не знает, что сказать; он не до конца уверен в том, что только что сказал. Он не хочет спрашивать о девушке Нила; он не хочет знать о человеке, который мог бы вызвать у Нила такие глубокие чувства. Он оглядывает комнату, ища хоть что-то, что могло бы разрядить напряжение. Он замечает на столе книгу, которую дал ему Нил, и тянется к ней, молча благодаря высшие силы за её присутствие. К несчастью для Тодда, Нил, должно быть, подумал то же самое, и их пальцы соприкоснулись, когда Тодд схватился за корешок книги. Нил отшатнулся, словно от шока, и Тодд понял, что сейчас он, должно быть, ярко краснеет. Он встретился взглядом с Нилом, и его глаза расширились, почти испуганные. Тодд почувствовал что-то острое в груди, пытаясь найти что-то ещё, что-то позитивное, что-то во взгляде Нила, что говорило бы, что всё в порядке, но не нашёл. Он хочет что-то сказать, но его мозг словно превратился в извивающийся клубок червей, неспособный связать воедино хоть что-то логичное. —Я пойду в душ. – Нил поспешно собирает свои вещи и резко выходит из комнаты, оставляя Тодда стоять посреди комнаты в пальто и с книгой Нила в руке.

***

— Наперегонки! – кричит Нил, хлопая Тодда по спине. Они сбегают с холма, Тодд немного позади своего лучшего друга. Только что закончилась футбольная тренировка, солнце стоит низко и сияет золотом. Нил проснулся сегодня утром в своём обычном бодром настроении, которое стало у него всё чаще возвращаться с декабря прошлого года. Как будто ничего и не произошло прошлой ночью, и Тодд не хотел рисковать и вызывать недоумение, спрашивая Нила об этом. И вот они несутся к причалу, словно Тодд и не притворился, что заснул до того, как Нил вернулся из душа вчера вечером, а Нил и не притворился, что считает Тодда спящим. Нил добирается до конца причала и прыгает в воду, от удара Тодда обдаёт брызгами, когда тот останавливается у самой воды. Солнечный свет пробивается сквозь деревья, и озеро сверкает, словно шампанское. Тодд на мгновение затаил дыхание, прежде чем Нил вынырнул и снова обрызгал его. Его волосы торчали назад, футболка прилипла к коже, и у Тодда снова перехватило дыхание, прежде чем Нил рассмеялся, и он рассмеялся в ответ. Всё было так идеально, так естественно, как будто они не были в разлуке уже несколько месяцев. Как будто прошлой ночи и не было. Тодд даже не заметил, когда Нил протянул ему руку, чтобы вытащить его, он просто схватил его, как они делали уже много раз, не обращая внимания на электрический разряд, пронзивший его позвоночник при соприкосновении их кожи. Он уже почти ожидал, что будет дальше, когда Нил злобно улыбнулся ему и утащил в озеро. Вода закружилась у него над головой, смех Нила приглушённо доносится над ним. Несмотря на тёплый солнечный свет, вода холодная и обжигает кожу, ему требуется секунда, чтобы привыкнуть к ней. Нил всего в нескольких сантиметрах от него, его голова над водой, озеро вокруг них настолько чистое, что Тодд видит бледную кожу Нила, омытую золотистым светом, его одежду, парящую вокруг него, словно само его существо бросает вызов гравитации. Тодд всплывает, и его голову пронзает воспоминание. «…чтобы ты стал моей песней, и я тихо шепчу тебе на ухо: многих женщин и многих мужчин я любил, но тебя я люблю больше всех», – сказал Нил вчера вечером. Сейчас он стоит перед Тоддом, его лицо сияет в предвечернем тепле, он смеётся, а Тодд жадно глотает воздух. Каждая его черта такая чистая, такая нежная, что Тодд мечтает сохранить этот образ, этого Нила, навсегда. Нил вытаскивает их обоих на причал, и Тодд изо всех сил старается не смотреть на то, как футбольная форма Нила облепляет его тело. «Я покину все, я пойду и создам гимны тебе», – сказал вчера Нил. Солнце светит на него, сияя на его переносице, заставляя капли воды, стекающие с него, сверкать. Его тёмно-карие глаза выглядят ещё более золотистыми и тёплыми, чем обычно, – если такое вообще возможно, – когда он улыбается Тодду с чистой, непрошеной радостью на лице. И Тодд хочет сложить о нём гимны, хочет найти новый способ сочинять о каждой прекрасной черте Нила, пока у него не закончатся сочетания, а английский язык не подведёт его. «Никого, даже бога, я песней моей не прославлю, пока не прославлю тебя.» В его мозгу проносится череда образов. То, как в его первый день в Уэлтоне Нил легонько шлепает Тодда папкой, словно они старые друзья, а не новые соседи по комнате. Нил, в первую ночь, когда они выскользнули из своей комнаты, то как его лицо сияло от волнения, когда они побежали к пещере. То, как Нил, когда получил роль Пака, чуть не прыгнул к нему в объятия. То, как Нил, глядя на Тодда, спонтанно говорившего стихотворение перед всеми, смотрел на него так, словно видел перед собой лик Христа. То, как Нил, цветущий, с лицом, красным от смеха и холода, репетировал свои реплики на причале. То, как Нил стоял на сцене, его слова и экспрессия завораживают, а то, как он вдохнул жизнь в своего персонажа, — настоящее чудо. Нил, стоявший без рубашки в кабинете отца, став белым как простыня, когда Чарли и Тодд распахнули дверь. То, как Нил дышал под одеялом каждую ночь в течение последующих недель, и только его движения помогали Тодду заснуть. Нил, понемногу выбиравшийся из своей раковины в прошлом семестре. То, как приглушенный голос Нила раздавался в трубке, когда он говорил Тодду, что их разговоры — единственная хорошая часть его летних дней. То, как вчера вечером Нил слегка коснулся кончиков пальцев Тодда своими, а затем отшатнулся назад, словно его ударило молнией. То, как глаза Нила были темными, испуганными и смущенными, когда Тодд заглядывал в них, глупо надеясь увидеть что-то большее. То, как Нил читал, сдвинув очки на нос, пытаясь усидеть на радиаторе в их комнате. То, как Нил затягивался сигаретой Чарли, и дым вырывается из его пухлых губ. То, как Нил смеялся вместе с друзьями, и радость жизни била в нем так сильно, что, казалось, она затмевала все остальное; ни один человек и ни одна вещь не ценили дыхание в своих легких так, как Нил Перри. То, как Нил прерывисто дышит, а его простыни шуршат, пока Тодд притворяется спящим. Тот образ, как выглядело бы лицо Нила, когда он ласкал себя, танцует в голове Тодда, когда он изливается в свой кулак в душе. То, какой Нил, сейчас перед ним, молодой, жизнерадостный и сияющий на солнце, как живая поэзия. Тодда тошнит от этого чувства. Ни одна из его обычных тактик не работала. Нил не может его прогнать. Нил не может стать менее прекрасным, менее Нилом. Нила нельзя отогнать молитвами, удовлетворением себя, или забыть его другими мыслями. Тодд не может избавиться от этой заинтересованности как и от всего остального, потому что это не просто симпатия. Тодд по-настоящему влюблён в своего лучшего друга.