Убить Сону

      Первым пришло осознание боли. Тупая, раскатистая волна в висках, сухость во рту, противный привкус перегара, смешанный с остатками чего-то сладкого — кофе? Сливки?       Хисын медленно открыл глаза, и мир проплыл перед ним в мутном мареве.       Потолок. Не его. Белый, с деревянными балками. Тихий гул холодильника. Свет, падающий из       окна... утренний, ядовито-яркий.       Он резко приподнялся на локте, и диван под ним жалобно заскрипел. Или это в голове? Пронзительная вспышка заставила его зажмуриться.       Где он?       Взгляд упал на фигуру, сидевшую за столиком напротив.       Парень в заляпанном сахарной пудрой фартуке спал, склонив голову на сложенные руки. Темные волосы спадали на лицо, закрывая большую его часть. Сказать, что Хисын не помнил, как тот выглядел, ничего не сказать. Да он, если честно, даже имя его не смог восстановить.       Тихий, ровный свист вырывался из губ незнакомца. Или... нет.       «Где я?» — пронеслось в голове пустой, беспомощной мыслью. Память была черной дырой, заполненной ватой. Он попытался встать, но тело не слушалось, будто налитое свинцом.       В ушах зазвенело, а в памяти всплыл обрывок: тяжелый, но не упрекающий взгляд, стакан с тремя слоями, бархатистый вкус... Виски.       А что было до этого…       И тут, как ножом по стеклу, в мозгу пронеслось другое — четкое, ясное, леденящее. Книжный магазин. Витрина. Медные волосы под светом лампы. Взгляд, прошедший сквозь него.       Сону. Живой.       В груди что-то сжалось, стало трудно дышать. Не шок. Не ужас. Профессиональная ярость, острая и чистая, сожгла остатки похмелья и слабости. Он не просто видел призрака. Он видел жертву, которая плюет на все законы вселенной и её постоянные: гравитация, время,       причина и следствие-взяли и просто перестали работать.       Он посмел выжить.       Хисын слышал, как рухнул фундамент. Его реальность дала трещину, и из нее, как из открытой могилы, выползало это знание.       «Он жив».       Киллер поднялся с дивана, игнорируя протестующее головокружение. Тело ватное, но воля закалена, как сталь. Он метнул взгляд на спящего баристу — Джей, вспомнил он теперь.       Спасибо за ночлег. Надеюсь, этого хватит. Хисын выудил купюру из кошелька. И опустил на стол зелёную стодолларовую бумажку, подоткнув спящему под локоть.       Резкая вибрация вырвала его из забытья. Личный телефон подпрыгивал на полу, освещая пыль в ультрамариновом свечении. Хисын с силой зажмурился, пытаясь отогнать наваждение. Звонок не умолкал. Настойчивый, как зубная боль.       Он провел рукой по лицу, поднес трубку к уху. Голос, донесшийся оттуда, был знакомым и сейчас в нем слышалась привычная напряженность.       — Хисын? — Чонвон говорил тихо, почти вполголоса. Вероятно, у него уже ночь. — Ты спишь?       — Нет, — хрипло ответил Хисын, с трудом переводя дыхание. Горло саднило, словно он наглотался стекловаты. — Что-то случилось?       — Я вчера звонил. Ты не брал. Ты же обещал выйти на связь после своего... офисного марафона.       В голосе брата не было упрека. Была усталость и та тихая тревога, которая годами жила в их маленькой «семье» приглушенным фоном. Хисын почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он действительно обещал. Но Сону разнёс его планы в пух и прах.       — Завал, — коротко бросил он, глядя в потолок. — Неотложные дела.       На другом конце повисло молчание. Слишком долгое.       — Я знаю, что ты не любишь об этом говорить, — наконец произнес Чонвон. Голос его стал еще тише. — Но эти твои «завалы»... они не заканчиваются. Ты только обещаешь…       Хисын стиснул зубы. Он ненавидел эти разговоры. Ненавидел необходимость лгать тому, кто был для него единственным оправданием всей этой кровавой карусели.       — Не придумывай, — его голос прозвучал резче, чем он хотел. — У меня работа. Сложная. Ты не должен в нее вникать.       — Я и не вникаю! — в голосе Чонвона впервые прорвалось отчаяние. Наивно-детское. Требующее справедливости для хозяина— Я просто хочу знать, что мой брат жив! Что с ним все в порядке! Ты пропал на три недели, Хисын. Три недели тишины. А потом ты звонишь и говоришь, что у тебя «большой проект» и ты приедешь, когда закончишь. А потом снова тишина. А я жду! Я не видел тебя больше года!- Он прикрикнул в конце, хоть и не хотел. в голосе младшего саднила обида.       — Чонвон... — Хисын попытался вставить слово, но брат не слушал.       — Я не требую отчетов. - голос Чонвона дрогнул - Я не спрашиваю, откуда деньги на мою учебу. Но я не идиот. Я знаю, что эти счета благотворительности не настоящие. А каждый наш созвон ты звучишь так, будто тебя вывернули наизнанку. И даже сейчас по твоему голосу слышно — ты оправдываешься. И врёшь. Снова.       Хисын резко поднялся с дивана. Голова закружилась. Пальцы вцепились в столешницу, дабы удержать опрокидывание мира.       — Хватит, — умоляюще прошипел он. В ушах зазвенело с новой силой. Но это был уже не алкоголь. Образ Сону в книжном встал перед глазами, смешиваясь с голосом брата. — У меня нет времени на это. У меня... работа.       — Работа… работа… Она ведь важнее, чем родной брат… — тихо прошептал Чонвон.       Это било в самую цель. Лучше любого выстрела. Его единственный родной человек в темноте нащупал его сердце и раздавил, словно маленькую виноградинку. Внутри разливался стыд, вина. И всё, во что её умел превращать Хисын: был гнев.       — Да, черт возьми! — старший почти крикнул, заставляя Джея на другом конце зала вздрогнуть во сне. — Иногда проекты требуют ненормированного графика! Ты хочешь, чтобы я все бросил и примчался к тебе с тортиком?       — Я хочу, чтобы ты хотя бы перестал врать! — голос Чонвона внезапно сорвался. В нем слышались слезы. Однако, он звучал мужественно Совсем не слабо. — Я не знаю, чем ты занимаешься, но это съедает тебя заживо. Я это вижу. Я не хочу потерять ещё и тебя! И мне... мне страшно!       Хисын замер. Эти слова ударили больнее, чем он ожидал. Он сглотнул ком, что застрял в горле.       — Все в порядке, — сказал он, и его голос неожиданно сдал, став тихим и усталым. — Скоро все закончится. Я... я закончу этот проект и приеду. Обещаю.       — Когда? — спросил Чонвон без надежды.       — Скоро, — повторил Хисын, уже ненавидя себя за эту пустую отговорку. — Мне нужно идти.       Он не стал ждать ответа, положив трубку. Телефон выпал из его ослабевших пальцев на сиденье. дивана. Он стоял, опираясь о стену, и слушал, как в ушах нарастает звенящая тишина. Ему нужно было выбираться отсюда. Нужно было найти Сону. И убить его. Потому что только разобравшись с этим призраком, он сможет снова посмотреть в глаза брату.       Дыхание выровнялось. Однако ярость, кипевшая в нем, требовала выхода, канала, направления. Он был заведённым инструментом. Пальцем, опущенным на курок.       Он потянулся к внутреннему карману куртки и достал другой телефон. Тонкий, черный, без опознавательных знаков. Сразу видно «рабочий». Его пальцы привычно скользнули по экрану. Он открыл зашифрованный канал со своим основным посредником.       В его мире не существовало сайтов или приложений. Всё держалось на старомодном, а оттого абсолютно надёжном принципе «свой своего знает». Работа приходила через два канала.       Первый, основной — Постоянный Посредник. Это был человек-призрак, голос в шифрованной рации или текст в самоуничтожающемся чате. С ним Хисын работал годами. Тот знал его почерк, его скорость, его цену. Это были деловые, почти партнёрские отношения, построенные на взаимной выгоде и молчаливом уважении. Посредник фильтровал заказы, отсеивал сомнительных клиентов и обеспечивал безупречную логистику — чистые квартиры, документы, оружие. За свои услуги он брал крупный, но оправданный процент.       Второй канал — «сарафанное радио». Иногда Постоянный Посредник, не желая светиться в специфичном заказе, мог перенаправить «коллегу». Или же "имя" Хисына просто всплывало, в узких кругах. Его знали как как виртуоза чистых работ. В таких случаях контакт устанавливался через цепочку шифрованных номеров, одноразовых почтовых ящиков или. Переговоры обычно были краткими: обсуждение цели, условий, цены. Никаких лишних вопросов. Неважно, через кого приходил заказ. Правила для Хисына были неизменны: никакой личной мести, никаких политиков, повышающих градус внимания, и главное — никаких детей. В рамках этих правил он был идеальным инструментом. За его спиной стояла не технология, а репутация. Слово «стопроцентный», шепотом переходящее от одного посредника к другому, стоило дороже любой рекламы.       «На неопределенный срок приостанавливаю прием новых заказов. Текущие обязательства выполняю. Не беспокоить».       Затем нашел тот самый контракт «Ким Сону».       Его пальцы на мгновение замерли. А что вообще писать в таком случае? «Извините, цель жива»? Он с силой выдохнул и начал печатать, с силой вдавливая пальцы в экран так, что виднелась матрица.       «Контракт исполнен. Цель жива. Жду оплату или дальнейших указаний. В противном случае-закройте контракт».       Он отправил сообщение. Палец завис над кнопкой вызова, но рука сжалась в кулак. Соблазн позвонить и вгрызться в того невидимого собеседника в трубке был почти физическим. Но нет. Этого они не заслужили. Ответа не последовало. Лишь все та же леденящая тишина цифрового эфира, которая зловеще отзывалась в звенящей пустоте его собственной реальности.       Он поднялся. Его взгляд был остекленевшим, тело — напряженной струной, готовой вот вот сорваться и издать последний «дзынь». Все постороннее — брат, деньги, будущее — было отброшено, как шелуха. Оставалась только цель. Навязчивая, маниакальная, необъяснимая идея, въевшаяся в мозг. Сону.       Он шагнул к выходу, не оглядываясь. Его сознание уже было там, за дверью, в серых улицах города, где прятался его неуловимый призрак. Теперь у него была только одна задача — докопаться до сути. Или сгореть в этой попытке. ********************       Старик жил в доме, который пах безнадежностью. Застоявшийся воздух, аромат дешевой тушенки и пыли, въевшейся в старые обои. Хисын вошел без стука. Дверь была не заперта — наивная вера в то, что мир оставит тебя в покое.       Старик сидел на кухне, перед ним на столе лежала пачка потрепанных банкнот и гора долговых расписок. Он поднял на вошедшего мутные, выцветшие глаза.       — Кто вы? — голос его был хриплым, дрожащим. — Что вам надо?       Хисын не ответил. Он видел перед собой не человека. Он видел мишень. Тренировочный манекен. Возможность доказать самому себе, что он еще способен на простое, понятное действие с предсказуемым результатом. В мире, где законы физики перестали работать, это был его якорь.       «Вот она, настоящая работа», — пронеслось в голове. «Никаких воскрешающихся призраков. Никаких философских загадок. Просто заказ. Просто решение».       Он двинулся вперед. Быстро, эффективно. Не было злобы, не было эмоций. Чистая, отточенная годами механика.       — Постойте! — старик вдруг оживился, его пальцы забегали по пачке денег. — Деньги? Вам нужны деньги? Я могу заплатить! Вдвое больше, чем вам предложили! Вот, смотрите!       Он протянул дрожащую руку с купюрами. Хисын даже не взглянул.       «Откуп. Всегда откуп. Считают, что все можно купить. Жизнь, смерть, прощение. Не понимают, что я всего лишь курьер. Доставляю посылки, не вскрываю».       — У меня внучка, — голос старика сорвался на высокую, жалобную ноту. Появились слезы. — Маленькая, болеет... Ей нужна операция. Эти деньги... я копил на лечение...       «Врешь», — холодно констатировал внутренний голос Хисына. «На столе — долговые расписки. Ты не копишь, ты забираешь. У того ювелира, что я "случайно" разорил, тоже была семья. У наркодилера — мать. У всех есть кто-то. И у меня есть брат. Это не оправдание. Это — контекст. А я работаю вне контекста».       Одной рукой он прижал старика к стулу. Тот захрипел, глаза выкатились от ужаса. Вторая рука нашла нужную точку на шее. Знание анатомии — вот настоящая сила. Не философия, а физика. Кости, мышцы, сонная артерия.       Щелчок. Тихий, почти вежливый, едва слышный над завываниями старика.       Тело обмякло. Пачка денег упала на пол, купюры разлетелись веером, прикрывая лицо того, кто их собирал.       Хисын стоял над ним, переводя дыхание. В груди по-прежнему бушевал ураган, но теперь он был под контролем, заключен в бронированную клетку профессионализма.       Убийство старика не принесло облегчения.       Оно было лишь подтверждением его компетентности на фоне тотального провала. Оно было громоотводом для ярости, которую вызывал один-единственный человек, пьющей кофе и читающей книги, как ни в чем не бывало.       Он развернулся и вышел, не оглядываясь. На улице его уже ждал город. И призрак, который ему предстояло изгнать. Или разобрать на части, чтобы понять, из чего он сделан.